157421 (767297), страница 4
Текст из файла (страница 4)
Процессами фетализации можно объяснить и потерю волосяного покрова предками современного человека. Такое явление, как фетализация, давно известно в животном мире в форме неотении. Впрочем, вряд ли неотения была первичным фактором, способствующим возрастанию необходимости заботы о потомстве, скорее это имело вторичный характер, а именно увеличение заботы о потомстве привело к возрастанию частоты рождаемости более беспомощных детей [9]. Начало прогрессивной гоминидной ветви положили именно те антропоиды, которые уделяли больше внимания выхаживанию собственного потомства. Человек и здесь далеко не уникален, голыми рождаются птенцы гнездовых птиц и детеныши многих норных и сумчатых млекопитающих. Данное явление связано с более комфортными условиями жизни на первых этапах постэмбрионального развития. С неотенией можно связать появление множества инфантильных черт взрослого человека, свойственных только детенышам и даже эмбрионам человекообразных обезьян. К инфантильным признакам человека можно отнести характерный изгиб оси черепа, особое расположение большого затылочного отверстия, уплощение и небольшой размер лицевого отдела по сравнению с мозговым [10, с.19]. С фетализацией, возможно, связана и потеря волосяного покрова. В пользу данного предположения говорит тот факт, что, например, у плода шимпанзе, на определенной стадии эмбрионального развития, имеется густая шапка волос на голове, тогда как остальная часть поверхности тела лишена волосяного покрова [15, c.301]. И все же теория фетализации не является общепринятой, поскольку для человека характерны не только замедление (ретардация), но и по ряду признаков и ускорение роста и развития по сравнению с обезьянами [16].
Какими бы ни были механизмы возникновения безволосых форм прачеловека, без закрепления естественным отбором этим признакам не суждено было бы расшириться, а для этого данный признак должен был иметь определенное адаптивное преимущество. После того как человек начал одеваться в звериные шкуры, надобность в густой шерсти отпала, однако, если не следовать "ламаркизму", это недостаточная причина. Казалось бы, если человек защищен от холода, тогда безволосые люди будут иметь адаптивное преимущество, т.к. не нуждаются в дополнительном производстве белка. Впрочем, столь ничтожное преимущество может легко компенсироваться большей независимостью от дополнительного обогрева более густоволосых людей, ведь даже в тропиках по ночам люди часто страдают от холода и сырости. Ведь не случайно человекообразные приматы, живущие в южных широтах, сохранили довольно хорошо развитый волосяной покров. Один из соавторов "теории естественного отбора" Альфред Уоллес был настолько озадачен этим фактом, что вообще начал сомневаться в возможности происхождения человека путем "естественного отбора". Вероятно, здесь определенную роль сыграл "половой отбор". Мужчинам казались более привлекательными женщины с менее развитым волосяным покровом, а так как этот ген наследуется и мужчинами, очень скоро он вытеснил ген волосатости [10]. Эти процессы, возможно, происходили и раньше, но до того, как наши предки научились прикрывать себя шкурами, им не суждено было закрепиться отбором, поскольку тогда еще менее волосатые гоминиды имели больше шансов погибнуть от холода. Данную гипотезу потери волосяного покрова в результате действия "полового отбора" выдвинул еще Ч. Дарвин во II главе работы "Происхождение человека и половой отбор" [17]. Он считал, что половой отбор имеет две основные формы. Первая включает в себя соревнование самец-самец за обладание самкой, а вторая – выбор самкой полового партнера по определенным характеристикам. Но только для человека характерна еще и третья форма полового отбора в направлении от мужчины к женщине. Поэтому у животных самки всегда внешне более невзрачны. Исключение составляют лишь очень немногие виды животных, у которых основная нагрузка по выхаживанию потомства ложится на самцов.
Вероятно, помимо полового отбора, здесь сыграл определенную роль эффект защиты от популяционных мутаций, что проявлялось в резком повышении агрессивности к более волосатым людям. Ведь известно, что в примитивных племенах даже отличная от собственной боевая раскраска способна вызвать агрессивное поведение. Здесь проявляются естественные механизмы сохранения чистоты этноса или расы (отрицательная обратная связь). Первоначально под действие эффекта защиты от популяционных мутаций попадали особи с менее ярко выраженным волосяным покровом. В результате группы гоминид со слаборазвитой шерсткой уходили от агрессивно настроенных соплеменников по причине их непохожести и организовывали собственные родовые сообщества. В этих новых сообществах симпатии все больше склонялись к меньшей волосатости тела, поэтому в результате "полового отбора" здесь эволюция в этом направлении проходила особенно интенсивно. В этих сообществах была особенно выражена созидательная роль хаоса, возросла потребность в теплом крове, одежде, поддержании огня. Такой вызов антропогенезу стимулировал социогенез, поскольку потребности, по нашему мнению, являются основным селектором прогрессивного развития в эволюции социума. Вероятно, потеря волосяного покрова имела столь же важное значение в эволюции человека, как прямохождение, развитие кистей рук с отстоящим большим пальцем и переход к всеядности.
всей видимости, именно умеренная похожесть на человека сыграла роковую роль для неандертальца, истребленного людьми. Правда, в последнее время появились находки, подтверждающие метизацию неандертальца и архаичных форм Homo sapiens с кроманьонцем, что якобы позволяет склоняться к тому мнению, что неандерталец скорее был ассимилирован кроманьонцем. Последнее все же маловероятно, у человека современного типа, каким являлся и кроманьонец, "эффект защиты от популяционных мутаций" работал уже значительно успешнее, поскольку человек уже осознанно вычленял всех умеренно непохожих. Это значит, что с агрессивным поведением сталкивались не только неандертальцы, но и все метисы и другие, напоминающие их внешностью и повадками. Все это позволило снизить миграционный пресс, а значит, еще более ускорило дальнейшую социализацию. Поэтому можно усомниться в возможности полифилетического происхождения современного человека (от нескольких биологически близких видов или подвидов). Очевидно, что кроманьонец имел значительные преимущества в борьбе за место под солнцем над своими более примитивными современниками. Поэтому если метисные формы, хранящие в себе гены неандертальцев и архаичных сапиенсов и могли сохраниться, то только в глухих, изолированных джунглях. Укрыться от преследований кроманьонцем могли только весьма малочисленные группы антропоидов. Представляется весьма маловероятным, что столь малые группы наших более примитивных родичей могли просуществовать достаточно долго и не выродиться в результате гомозиготации, неизбежной в условиях длительной изоляции малых групп. Дополнительным аргументом в пользу монофилетической модели антропогенеза служит тот факт, что кроманьонец был весьма биологически однороден и даже не был дифференцирован на расы. Полифилетические модели антропогенеза не только маловероятны, но и опасны, поскольку создают благоприятную почву для расистских спекуляций. Ведь в потомки примитивных неандертальцев можно зачислить любую неугодную расу или этническую группу людей.
Вероятно, с остаточным действием эффекта защиты от популяционных мутаций связано наше двойственное отношение к шимпанзе, которая слишком похожа на нас, чтобы, глядя на нее, мы невольно не начали сравнивать ее с собой. Конрад Лоренц считает, что именно по этой причине мы готовы признать любое животное человеческим предком, но только не обезьяну. "Людей было бы легче убедить в их происхождении, если бы они не были знакомы с шимпанзе. Неумолимые законы образного восприятия не позволяют нам видеть в обезьяне – особенно в шимпанзе – просто животное, как все другие, а заставляет разглядеть в ее физиономии человеческое лицо. В таком аспекте шимпанзе, измеренный человеческой меркой, кажется чем-то ужасным, дьявольской карикатурой на нас" [18, c.220]. И поэтому нам легче поверить, что мы были слеплены из глины.
В пользу того предположения, что наши предки первоначально были полигамны, свидетельствует тот факт, что половой диморфизм особенно ярко выражен именно у полигамных животных, а человек характеризуется ярко выраженным половым диморфизмом, в пользу этого говорит и полигамность человекообразных приматов. Но человек даже и в этом по-своему уникален. Дело в том, что половой диморфизм в животном мире всегда связан с большей привлекательностью самцов [11], у антропоидов же, на определенной стадии эволюции, инициатива привлечения партнера противоположного пола почему-то перешла к самкам. Такое в полигамном сообществе животных в принципе невозможно, поскольку там права на самок у доминирующего самца даже не оспариваются. В моногамном сообществе, поскольку самцы сексуально более активны [12] и обычно не требуют дополнительных стимулирующих факторов, такое возможно только в одном случае, а именно если самцов начнет катастрофически не хватать. Но очевидно, что самки антропоидов, занимающиеся большую часть своей жизни уходом за собственным потомством и потому находящиеся практически всегда в относительно защищенном месте, выживали значительно чаще. Значит, множество самок в моногамном сообществе оставалось без пары. Это служило стимулом для формирования сериальной моногамии (последовательных парных брачных связей). В те жестокие времена самка, потерявшая свою пару, в случае если сразу не находила другую, была обречена вместе с потомством. Поэтому на определенной стадии развития половой отбор начал действовать не только по мужской линии, но и по женской. В животном мире такого не бывает, поскольку детеныши других животных значительно менее требовательны и быстрее становятся самостоятельными, что позволяет самкам практически на равных участвовать в добыче пропитания. Стратегия самок в моногамном сообществе была двояка, либо она ориентировалась на выборе самца-помощника, что способствовало повышению вероятности выхаживания потомства, либо самца-носителя лучших генов.
Если естественный отбор, действующий по закону "выживает наиболее приспособленный", всегда связан с возрастанием адаптивности, то половой отбор, действующий по закону "потомство оставляет сильнейший либо более привлекательный", часто увеличивает инадаптивность, как в случае с ирландским оленем. Например, женские вторичные половые признаки, обязанные своим появлением именно половому отбору, по сути, биологически инадаптивны, поэтому неудивительно, что в спортивных состязаниях, в которых требуется не красота и грация, а выносливость и сила, побеждают чаще женщины с менее развитыми вторичными половыми признаками. Человек и здесь пошел по собственному пути, в животном мире половой отбор приводит к возрастанию инадаптивности самцов, а не самок. Инадаптивность же, если она не связана со специализацией, может стимулировать прогрессивную эволюцию, как средство компенсации потери адаптивности.
Примечательно, что если естественный отбор по мере снижения зависимости от окружающей среды играл все меньшую роль в эволюции гоминид, то роль "полового отбора" все время возрастала. В условиях, когда теоретически могут выжить все, особенно важным становится, кто сможет оставить большее потомство. Все это стимулировало ускоренное развитие полового диморфизма и особой, присущей только человеку сексуальности. Кстати, якобы уникальная женская репродуктивная всесезонность в действительности свойственна самкам практически всех приматов. Но сексуальные связи у приматов случаются только в периоды возможного зачатия, у людей же, после того как появилась необходимость самки привязать к себе самца, такие связи случаются постоянно. Человек и здесь вышел за рамки необходимого минимума, обеспечивающего выживание и продолжение рода. Вероятно, возникновение такого чрезвычайно важного чувства человека, как эстетическое восприятие, является следствием действия полового отбора. Ревность и стыдливость также можно считать результатом действия полового отбора, поскольку в моногамной семье случайные половые связи эволюционно невыгодны. Самцу выкармливать чужое потомство не имеет никакого эволюционного смысла, выкормить же собственное потомство от нескольких самок ему чрезвычайно сложно. Конечно же роль биологических факторов сказывалась и здесь только на начальном этапе социогенеза. Половой отбор долгое время оставался практически единственным значимым детерминирующим фактором биологического эволюционизма вплоть до формирования демократичных обществ, когда и этот фактор биологического эволюционизма, унаследованный от нашего биологического прошлого, потерял свою роль.
Одним из сложнейших загадок антропогенеза является формирование речи и речевого аппарата. Формирование речи – это, прежде всего, проблема первичной социальной эволюции, очевидно, что развитие интеллекта у существ, ведущих общественный образ жизни, просто не могло не протекать параллельно с развитием и средств речевых коммуникаций. К тому же, если учесть, что речь является важнейшей составной частью вторичной сигнальной системы, а значит, и самого сознания. Поэтому развитие речи – это лишь сопутствующая проблема гораздо более сложной проблемы поиска путей формирования сознания. А вот вопрос о формировании речевого аппарата – это уже проблема сугубо биологическая. Либо он случайно оказался преадаптивно достаточно развит уже у первых гоминид (впрочем, не стоит слишком уповать на случай), либо это был результат перманентного группового отбора, поскольку сообщества гоминид, состоящие из особей с более развитым коммуникационным аппаратом, имели селективное преимущество в выживании и продолжении рода. Очевидно, что в более благоприятных условиях оказывались те сообщества гоминид, которые могли вовремя передать соплеменникам понятный им сигнал об опасности, и чем более сложны и дифференцированы были такие сигналы, тем выше было и преимущество. Ф. Энгельс, неосознанно склоняясь к ламаркизму, предложил свое решение путей формирования речи: "...формировавшиеся люди пришли к тому, что у них появилась потребность что-то сказать друг другу. Потребность создала себе свой орган: неразвитая гортань обезьяны медленно, но неуклонно преобразовывалась путем модуляции для все более развитой модуляции, а органы рта постепенно научались произносить один членораздельный звук за другим" [19, c.489]. Работа была написана незадолго до официальной даты рождения генетики (1900 г.). А именно генетиками было доказано, что приобретенные признаки не наследуются, и как бы далеко ни зашли упражнения обезьяны по развитию собственной речевой модуляции, потомство ее все равно будет рождаться с таким же неразвитым голосовым органом.
По поводу утраты хвоста предками человека также было немало споров. Потеря основной (проксимальной) части хвоста произошла естественным путем, под действием естественного отбора, в результате перехода к прямохождению еще в доантропологической фазе эволюции, данный вопрос не вызывает разногласий. Но как произошла утрата его концевой части, которая, казалось бы, не несла ни адаптивной пользы, ни вреда? Дарвин предположил, что этот процесс был результатом "трения при сидении". Такой вывод, который современному антропологу может показаться даже наивным, явился результатом не полного преодоления Дарвином ламаркистских взглядов. Он, как известно, не исключал некоторую роль "упражнения и не упражнения органов" в эволюции. Можно и здесь предположить влияние "полового отбора" и фактора, который мы обозначаем как "защиту от популяционных мутаций". В результате действия последнего фактора в становлении человека современного типа сыграла свою конструктивную роль, казалось бы, беспричинная ненависть к обезьянолюдям. Из общины неоантропов изгонялись либо даже уничтожались все, кто более других напоминал своей внешностью примитивных сородичей.
Переход к наземному образу жизни является важнейшей вехой первичного антропогенеза, поскольку это стимулировало развитие бипедии (прямохождение) и некоторых других гоминоидных признаков. Но и здесь не было ничего неповторимо уникального. Осознание собственной уникальности человеком слишком глубоко сидит в нас, и поэтому мы непроизвольно склонны преувеличивать ее. В действительности бипедия – это не человеческое достижение. Бипедия была свойственна уже нашим дальним предкам, стоящим фактически на том же уровне развития, что и современные человекообразные обезьяны.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
