157421 (767297), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Также многие антропологи не могут удержаться от соблазна занести в непосредственные предки современного человека неандертальца (Homo neanderthalensis). А соблазн здесь в том, что это бы закрыло еще один важный пробел в филогенетической линии антропогенеза, он заполняет пустующее пространство на эволюционном древе между примитивными людьми и современным человеком. Что вряд ли верно, и дело даже не в том, что эти близкие виды сосуществовали в одно время, как считают некоторые, иногда предки даже переживают своих потомков. Ведь оттого, что дед живет в одно время со своим внуком, никто не сомневается, что он его предок. Дело в том, что неандерталец был слишком специализирован и имел целый ряд признаков, которые трудно сопоставить с возможностью их модификации к тому виду, который присущ современному человеку. Впрочем, уже найдено множество других архаичных неспециализированных форм Homo sapiens, которые и могли заполнить тот пробел.
Некоторые антропологи склоны также причислять неандертальца к виду Homo sapiens в качестве подвида Homo sapiens neanderthalensis. К такому выводу они пришли на основании многочисленных находок, подтверждающих метизацию неандертальцев и кроманьонцев. Ведь это свидетельствует об отсутствии главного критерия видовой обособленности этих форм гоминид, а именно генетической изоляции. Впрочем, это противоречие не так уж и непримиримо, поскольку критерии подвидов и видов весьма туманны и расплывчаты. Однако в 1997 году был проведен анализ выделенной из останков неандертальца митохондриальной ДНК, который показал, что у нас есть общий с неандертальцами предок, живший около 600 тыс. лет назад. Основываясь на данных анализа ДНК и сведениях об испанских представителях Homo antecessor, можно сделать более точную классификацию, согласно которой неандертальский человек был отдельным видом [3].
Следует особо подчеркнуть, что все указанные разногласия не принципиальны. В целом, реконструкция антропогенеза, хоть и далека до завершения, но уже вполне очевидна, причем настолько, что даже большинство креационистов ее не оспаривают, сохраняя только последний плацдарм для критики, а именно формирование сознания. А это действительно загадка, которая в рамках биологической науки принципиально не разрешима. Вот что писал по данному поводу отец Александр Мень: "...проблемой палеоантропологии стали заниматься многие христианские ученые. Среди них первое место занимают Анри Брейль, Гуго Обермайер и Пьер Тейяр де Шарден. Церковная точка зрения на этот вопрос нашла свое отражение в энциклике папы Пия XII "Humani generis" – "О человеческом роде", в которой говорится, что Церковь рекомендует изучать эволюционную теорию "в той мере, в какой исследования говорят о происхождении человеческого тела из уже существовавшей живой материи, но придерживаться того, что души непосредственно созданы Богом" (об этой энциклике см.: "Antonianum", январь – апрель 1958)" [4].
Прежде чем перейти к более детальному рассмотрению основных проблем антропогенеза, хотелось бы остановиться на одном особом механизме устойчивости и одновременно самоорганизации, который можно охарактеризовать как эффект защиты от популяционных мутаций. Мутации, как известно, чаще производят нежелательный эффект. К тому же, чем вид совершеннее, тем выше в нем межклеточная интеграция и тем более опасный характер принимают практически любые мутации. Поэтому высшие многоклеточные вырабатывают целый комплекс мер, защищающих их геном от мутагенного воздействия, либо даже частично восстанавливающие уже поврежденные гены. А почему бы тогда не предположить, что и на популяционном уровне действуют подобные механизмы защиты от мутаций?
Биологи часто задаются вопросом, каким образом единичные благоприятные мутации не "тонут" в океане "нормальных" генов? Ведь для того чтобы этот ген имел селективное преимущество, он должен, по крайней мере, проявиться фенотипически, а для этого рецессивный ген-мутант (а мутации практически всегда рецессивны) должен найти такой же ген в свою аллель. До разделения жизни на два пола эта проблема не стояла столь остро, поскольку все мутации в гомозиготном геноме проявляются фенотипически. Потом частично эта проблема разрешалась в результате генетической изоляции малых групп (дрейфа генов). Но поскольку адаптации носят не абсолютный, а относительный характер, встает уже прямо противоположная проблема сохранения достигнутых различий. Ведь пока носители новых признаков не распространятся достаточно широко, у них чрезвычайно мало шансов не быть ассимилированными доминирующими консервативными формами. Такая опасность сохраняется вплоть до того момента, когда указанные различия не достигнут уровня межвидовых, и тогда накопленные различия уже не будут сокращаться под влиянием миграционного пресса. Кто знает, сколько действительно полезных завоеваний биологической эволюции были потеряны генетической ассимиляцией.
Однако эволюция не стоит на месте, и высшие животные начали использовать более совершенный механизм защиты от миграционного пресса – поведенческий (этологическая форма симпатрической изоляции). В животном мире часто наблюдаются случаи казалось бы необъяснимой агрессии к умеренно похожим. Почему вороны заклевывают своего сородича альбиноса, тогда как к белым же голубям не проявляют ни малейшей агрессивности? В этом как раз и проявляется действие эффекта защиты от популяционных мутаций. Ведь белые голуби, в отличие от белой вороны, не несут никакой угрозы для генетической чистоты вороньей популяции. Несмотря на то, что данное явление обусловлено мутациями на генном уровне, единицей, участвующей в данных процессах, уже служит не ген, а особь, носитель этого гена или группы генов (в случае множественной закладки данного признака).
Может показаться, что такое явление должно полностью исключить дальнейшее действие адаптивной эволюции, поскольку любые аномалии пресекаются уже на корню. Однако напротив, несчастные и гонимые "гадкие утята" часто вынуждены покидать собственную популяцию и организовывать собственные сообщества ("принцип основателя"). Таким образом, механизм защиты от популяционных мутаций может усилить как положительную, так и отрицательную обратную связь, способствовать как устойчивости, так и дивергенции. Появление данного механизма значительно ускорило биологическую эволюцию, поскольку, с одной стороны ослабило ассимилирующее влияние миграционного пресса, с другой – создало новые возможности для адаптивной радиации (дивергенции).
Особенно значимую роль данный эволюционный фактор играл в становлении человека. В пользу такого предположения красноречиво говорит тот факт, что, вопреки общей тенденции к увеличению биоразнообразия в результате адаптивной радиации, в антропогенезе, напротив, биоразнообразие неуклонно сокращалось, поскольку более прогрессивные антропоиды целенаправленно истребляли всех умеренно похожих. Например, уже практически доказано, что такие массивные австралопитеки, как Australopithecus robustus, были прекрасно адаптированы к условиям своего существования и вполне могли дожить до наших дней, если бы не ненависть к двойнику его более совершенного современника Homo habilis, который истребил именно его, не тронув другие, менее на него похожие виды [5]. То же можно сказать и об австралопитеке, истребленном кроманьонцем. Можно, конечно, предложить такое объяснение, что, согласно известному "принципу Гаузе", одна экологическая ниша не может вместить более одного вида, и именно поэтому такая конкуренция явилась следствием столь непримиримой борьбы. Однако это объяснение, хоть и отчасти верное, но не объясняет, во-первых, почему тогда непримиримость выше именно к близким видам и подвидам, а не к таким же представителям своего вида, с которыми, понятно, конкуренция еще выше? И, во-вторых, почему тогда межвидовая дивергенция не привела к разделению ниш? Ведь грацильные и массивные австралопитеки прекрасно продемонстрировали такую возможность. По-видимому, даже если экологические ниши и разделялись, то более примитивных двойников это все равно не спасало, поскольку главный источник непримиримости – это не конкуренция за ресурсы, а инстинктивное противодействие возможной генетической ассимиляции, т.е. именно действие "эффекта защиты от популяционных мутаций". Эволюция гоминид изначально представляла не единый ствол, а ветвистый куст, в котором как старательный садовник тщательно обрубали все "лишние" ветви наши предки, представляющие генеральную и наиболее прогрессивную гоминидную линию.
М. Л. Бутовская пишет: "Этологический анализ дает представление о предпочтительности сексуального выбора у приматов и человека. Оказывается, максимально привлекательны партнеры, обладающие чертами сходства с теми, в чьем окружении они находились в раннем детстве (т.е. с родственниками первого порядка)" [6]. Можно предположить, что именно в этом и заключены биологические предпосылки действия "эффекта защиты от популяционных мутаций" на человека. Брачные предпочтения партнеров близкого антропологического типа способствовали развитию и упрочению этнической и расовой дифференциации человека. А последнее, в свою очередь, было связано с необходимостью сохранения приобретенных полезных адаптивных особенностей, которые в противном случае при ассимиляции были бы попросту потеряны.
Далее будут продемонстрированы вероятные модели эволюционного формирования некоторых признаков человека, появление которых без участия вышеописанного механизма объяснить чрезвычайно сложно.
Наиболее сложным вопросом антропогенеза является период между формированием Australopithecus afarensis (возраст около 4 млн лет) и Homo habilis (возраст около 2 млн лет). Дело в том, что австралопитек обезьяна, хоть и весьма близкая морфологически к первым людям, но все-таки обезьяна, Homo habilis – это уже человек, хоть и очень примитивный, но человек. Основные споры вызывает этот период в 2 млн лет. Достаточен ли он для того, чтобы произошли столь разительные преобразования, и почему не найдены промежуточные формы между этими видами? Несмотря на то, что морфологические различия между этими видами весьма незначительны, по уровню социальной организации между ними лежит глубокая пропасть. По всей видимости, единственным, явно бросающимся в глаза морфологическим отличием первого человека, от австралопитековых, это вероятное отсутствие развитого волосяного покрова на теле, но Homo habilis уже мог изготовлять каменные орудия так называемой галечной олдувайской культуры и находился на начальной стадии социализации.
Очевидно, что эволюционные преобразования в этот период имели нелинейный характер, поскольку постепенно, по мере формирования сознания, все большую роль начинали играть социальные факторы эволюционного процесса, которые, действуя вкупе с биологическими факторами, как мы увидим ниже, способны значительно ускорить не только социальную, но и биологическую эволюцию. Самое поразительное, что ископаемые останки переходных форм между австралопитековыми обезьянами и первыми людьми уже найдены, это образцы KNM-ER 1470 и KNM-ER 1813 [7, с. 318–319]. Почему-то эти сенсационные находки прошли незамеченными за пределами узкого круга специалистов. Конечно, кому-то две находки могут показаться недостаточными, но это только начало. Дарвин указывал по этому поводу, что палеонтологические находки похожи на редкие сохранившиеся листки потерянной книги, в которых, к тому же, большую часть слов невозможно прочесть [8, с. 237]. В 1999 году обнаружен практически полностью сохранившийся череп – еще одна находка, претендующая на недостающее звено. Его назвали Kenyanthropus platyops, т. е. плосколицым человеком из Кении. Он совмещает примитивные черты австралопитековых с прогрессивными чертами представителей рода Homo. Едва ли, однако, он был непосредственным предком Homo habilis, вероятнее, являлся боковой ветвью одной из переходных форм.
Человеческое самолюбие заставляет нас сильно преувеличивать разницу между человеком и животными. Вместе с тем биологические отличия человека от человекообразных обезьян столь незначительны, что многие ученые даже посчитали нецелесообразным выделять его в отдельное семейство [9]. К этому можно только добавить, что геномы шимпанзе и человека схожи на 98,9% и более того, "новейшие молекулярно-биологические данные свидетельствуют также о более выраженных различиях между орангутангом, с одной стороны, и гориллой и шимпанзе – с другой, по сравнению с различиями между двумя последними формами и человеком" [10, с.70]. Американский генетик М. Гудмен вообще причислил шимпанзе к роду Homo, т.е. фактически к людям, что вряд ли верно. Дело в том, что он пришел к такому выводу именно на основании генетического сравнительного анализа. При этом анализировались только так называемые структурные гены, тогда как не меньшую роль в морфогенезе играет регуляторная система генов, изучение которой еще только начинается [4]. И все же очевидна весьма близкая родственная связь шимпанзе и человека, достаточно упомянуть о том, что французский врач и исследователь Труазье, спасая человека, перелил ему кровь шимпанзе с совместимой группой крови, результат был такой, как будто это была обычная человеческая кровь.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
