117409 (765629), страница 3
Текст из файла (страница 3)
В российских условиях вотчинного уклада, когда политическая роль правителя и хозяйственная – владельца практически не различались, было крайне легко сделать шаг от господаря/государя в дому до царя-государя, непосредственного восприемника и обладателя сакральной державы. В результате разветвившееся древнее понятие господ, утратившее, казалось, на какой-то период свои политические качества, снова соединяется в виде понятия уже более сложного и опять вполне политического.
Государство трактуется первоначально как достоинство и атрибут лица, воспринимающего благодать от горнего Господа и передающего его земцам-соотечественникам, а также как принадлежность хозяина в своем доме, вотчине. Затем уже в условиях кризиса вотчинного уклада атрибуты и свойства господина/государя переносятся на политическую систему, а там, наконец, отождествляются с самой этой системой. Это отмечал и Ключевский: «Из-за лица проглянула идея, и эта идея государства, отделяясь от мысли о государе, стала сливаться с понятием о народе… Так стали переверстываться в сознании, приходить в иное соотношение основные стихии государственного порядка: государь, государство и народ» (23).
Концептуализация статуарной политической организации как государства совпадает со становлением новой государственности в России, с начатками усвоения политической модели нации-государства. Этот процесс едва заметно (имперский принцип продолжал доминировать и, видимо, сохраняет свое значение до сих пор), но начал проявляться как раз в XVII в. В тот период вдоль западного порубежья-украины происходит более четкое определением пределов и границ. Последнее общеславянское слово было усвоено в польском оформлении, что естественно, т.к. демаркация границы касалась прежде всего Речи Посполитой, которая хотя и оставалась по типу организации империей, но как часть вестфальской системы усвоила до определенной степени принципы территориальности и политического самоопределения не от центра в бесконечность, а от границы внутрь государства. Отчасти это касалось и России – дальней периферии последующих модификаций вестфальской системы. Во всяком случае возникновение понятия и слова граница было симптомом осовременивания государственности. Граница – атрибут государства, но не царства и не отчины. «Личное тут уже не подчинено роду, а всю совокупность лиц объединяет граница… Не род, не семья, а государство встает за пределами границ» (19, с. 251).
Более или менее полное усвоение принципа территориальной государственности Россией произошло лишь с ее включением «в европейский оркестр» много десятилетий спустя. Так что реальная возможность современного или близкого к современному (модерному) понимания государства фактически появилась лишь в XIX в., равно как и предпосылки развития еще более абстрактного понятия государственности.
В эволюции самоназвания русского государства в X–XVIII вв. «последовательность появления слов такова: язык – земля – страна – государство – царство – держава – империя. Данные в этом перечне слова возникали одно за другим, отражая последовательную смену представлений о земле, стране, державе, поскольку каждый новый поворот понятия о новом в развитии социального и политического устройства необходимо требовал и нового термина» (19, с. 277). Эти выводы правомерны и обоснованы самой историей, однако целесообразно учесть также изменения значений самих слов, образующих указанную последовательность, и, главное, увидеть концептуализуемые с их помощью основные этапы развития политической реальности. В результате можно говорить о трех этапах развития понятия государства. Сначала это земля со своими синонимами (архаичным языком, ориентированным на внешние взаимодействия, державой, ориентированной на выражение сакрально санкционированной сути системы). Общего понятия нет. Собственно, земля – это Русская земля. Наглядный атрибут (достоинство), а затем общая идея этого политического образования могли бы быть выражены с помощью слова земство – изобретения более позднего, но как раз очень удачно сохранившего непосредственно родовой или, в более современной трактовке, общественный характер природы земства как самодержания, самоуправления населения.
Следующий имперский этап дал такие синонимы как царство, государство и снова держава. При этом внешний опыт знакомства с нациями-государствами, возникновение европейской международной системы заставляют использовать слово государство в более широком значении статуарного политического образований вообще.
Новый этап возникает с присвоением международного имени империя прежним царством-государством-державой. Слова царство и империя различаются как обозначения качественно отличных поколений имперской организации: Московского царства как Третьего Рима и Петербургской империи как Рима четвертого. Понятие государство оказалось как бы зажатым между еще не отпускающей на свободу традицией царства и реальностью империи, уже успевшей подавить начала современного государства. В результате не получила своего развития концептуализация статуса-состояния территориальной политической системы. Это объясняется особенностями трансформации российской политической системы: аналогичное европейским тенденциям утверждение романовского абсолютного государства в условиях форсированной и однобокой модернизации преимущественно военно-бюрократических аспектов системы, делало Россию скорее империей, чем нацией-государством.
В целом, однако, за словом государство закрепляется родовое значение, а слово держава переводится преимущественно в план внешнеполитический. Это окончательно происходит лишь в XIX в. Тогда же возникает абстракция более высокого ранга и появляется понятие государственности. Только к концу века устанавливается понятие режима как образа государственного правления, формы государственности.
С завершением становления европейского понятия нации-государства к XVIII ст. оно решительно и повсеместно вытесняет широкое понятие республики как политического сообщества вообще. Государство-состояние, помимо специфического обозначения особой территориальной политической системы, начинает трактоваться и как обобщенное понятие всякой статуарной политической организации, противостоящей подвижному гражданскому обществу, а тем самым – распространяться и на предшествующие государству-состоянию статуарные формы, т.е. империю, царство, деспотию и т.п. Соответственно, и республика начала обозначать специфическую форму статуарной организации более или менее равноправных граждан как в прошлом, так и в настоящем. Характерно, что в Британии, например, эта перемена была отмечена постепенным вытеснением автохтонной формы «общего блага (дела)» или commonwealth романизованной формой republic. Однако произошла не просто замена, но фактически появилось новое понятие республики – осуществляемое сообществом равноправных граждан представительное правление с выборными органами власти, включая избираемого, а не наследственного главу государства. Старое же, расширенное понятие республики было заменено четкой парой государство/гражданское общество.
К началу XVIII в. на европейской, а к середине XIX в. на российской почве . понятие государства обрело вполне современные контуры. Однако история его развития не завершилась. Взаимодействие родовых концептов (статус-состояние для романо-германских народов, государство для русских) и частично совпадающих, однако, как правило, различающихся национальных серий видовых понятий – империя, республика, союз, доминион и т. п. – задает модель развития, аналогичную семасиологической дифференциации отдельных смысловых аспектов и видовых версий родового понятия. Краткий объем статьи позволяет лишь бегло проследить появление основных типов родового понятия государства; оставив в стороне национальные серии его видовых версий и важные семантические компоненты типа граница, столица, правительство и пр.
Первой и главной сущностной характеристикой современного государства является суверенитет. Суверенное государство становится ключевым типом. Однако несвойственность суверенитета имперским системам, более того, типичность включения одних царств в другие усложняют проблему суверенитета для государств, сохраняющих черты имперской организации. Возникает, например, проблема «разделения» суверенитета между метрополиями и доминионами, между союзными государствами (в федерациях, конфедерациях и т. п.) и образующими их штатами, республиками.
Концептуализация суверенного государства естественно и закономерно предполагает его отождествление с личностью (ср. гоббсовский Левиафан), возникновение юридической государственной личности и международного права как нормативной системы отношений между такими личностями. Возникает концепт государственного расчета (ragione di stato), впоследствии развитый в учения о государственных, национальных и частных (общественных) интересах. Такое различие связано с четким противопоставлением государства и гражданского общества, что предполагает трактовку национальных, интересов (pl.) как соединения целостного личностно-государственного интереса (sing.) с множественностью частных интересов (pl.) гражданского общества.
На первых порах, однако, личностная концептуализация государства, усиленная имперскими традициями суверена-правителя (ср. знаменитые заявления Людовика XIV «L'Etat c'est moi» и Наполеона «La chose publique, l'Etat, се fut moi» – цит. по 24, c. 9), логически вела к попыткам добиться абсолютного преобладания личностно-государственного начала. Отсюда возникает феномен абсолютизма и утопия правления воплощенного разума – философа на троне. Несмотря на довольно скорый крах утопии абсолютного государства и на весьма квалифицированное философское преодоление его концепции (Локк, Кант, Фихте и др.) когнитивная схема государства как личности полностью сохраняет свое значение и может служить посылкой построения рациональной политики. Действительной же опасностью является редукция рациональной политики к мифу о Левиафане. Подобная мифологизация когнитивной схемы государства как личности регулярно воспроизводится в недостаточно рационализированном сознании масс и индивидов. С этим приходится сталкиваться сейчас повседневно, слыша апелляции к России, Грузии, Башкортостану и прочим чудодейственным суверенам.
Территориальность является не менее фундаментальной характеристикой современного государства. Подобно тому, как имперские, а тем более автократические системы знали лишь протосуверенитет-верховенство, территориальность в строгом смысле не была им известна. Автократии объединяют людей одного этоса (веры, рода, полка, языка) вне зависимости от их нахождения. Автократии нередко «пересекаются» или становятся номадическими. Империи, являясь открытыми системами, претендуют на мировую – в идеале – гегемонию и не знают постоянных границ. Нация-государство определяется относительно собственных границ и заключенной в них территории. Наиболее точной характеристикой статуса-состояния было бы территориальное государство. Его характеризует квазигерметичность – система в принципе закрыта, но граница позволяет регулировать степень и характер этого параметра, раскрывая государство в тех отношениях и в той степени, в какой этого требуют государственный расчет и национальные интересы. Для такого государства характерно установление единого, в идеале однородного режима по контрасту с империей, которая предполагает угасание плотности задаваемого из центра режима к ее периферии и признание особенных режимов составляющих ее доминиумов. В данной связи логичным и необходимым становится введение территориально определяемой национальности или гражданства/подданничества, установление паспортного режима. Отчетливое понимание этой логики сделало И.Г. Фихте поборником паспортизации и полицеизма, привело его к формулированию идеи «замкнутого торгового государства».
Одновременно с современным государством возникает нация, которая является единством статуса-состояния и гражданского общества. Она образуется благодаря взаимодополняющему политическому (институциональному) сочетанию этнокультурных и территориальных оснований. Единство «происхождения» (natio) связано не столько с популяционно-биологической чистотой, сколько с общим языком, культурой, а нередко и верой. Территориальные основания предполагают создание торгово-хозяйственных (рынок) и коммуникационных (словесность, книгопечатание) систем. Политическое объединение этнокультурных и территориальных оснований осуществляется путем институционализации: формирования единого правового режима для гражданского общества, создание административного аппарата и паспортно-пограничного режима для государства. Европейская идея национального государства или, точнее, нации-государства фундаментально отличается от позднейшей идеи этнического государства. В то же время следует признать, что привносимый нацией-государством принцип политического равенства националов (граждан/подданных) предполагает принятие ими этнокультурных требований – государственного языка, культурных стандартов и, порой, веры. Неполное их принятие делает отдельные группы граждан политическими меньшинствами, ревитализует структуры имперского типа.
Противоречия, связанные с утверждением суверенности и территориальности современных европейских государств, а также попытки реализации утопии абсолютного государства вели к политическим потрясениям, к революциям сверху и снизу, к религиозным и гражданским войнам. В этих условиях величайшее значение приобретают нерушимость и преемственность политического строя или конституции (лат. constitutio, сложение, нем. Verfassung, составление, в русском сложение, политический строй и в более юридическом смысле устав, ср. чеш. stavba tela, konstituce и как телесное сложение, и как политический строй, ustava в юридическом смысле). Соответственно, существенным признаком действительного государства в отличие от преходящих, чрезвычайных политических образований (антигосударств, по выражению Ф. Шлегеля) становится конституционность как архетип, наследуемый и воспроизводимый каждый поколением по-своему. Конституционность предполагает помимо преходящих законов, которые творит каждое поколение в лице монарха, представительной ассамблеи или путем прямого волеизъявления, существование еще и над ними неких метазаконов, вытекающих из субстанционального единства нации как последовательности поколений в рамках государства-состояния. Сообразно этому конституционная монархия и конституционное государство как таковое вовсе не «ограничены» некими политическими институтами, а напротив целиком и безусловно ориентированы на реализацию «извечной конституции» (25) и самоограничены только этой миссией.
От идеи конституционности и конституционного государства – только один шаг к концепту правового государства (Rechtsstaat), предполагающему не только действительность политической конституции-строя, но и ее закрепление в виде юридической конституции-устава. При этом правовое государство может получить самые различные версии. Либеральные посылки могут реализоваться в ориентации на консервативный образец (извечная конституция Британии, неизменная – США) или на прогрессистское «бесконечное приближение» (endloser Annaherung) к идеальной конституции. Авторитарные посылки ведут к консервативному «воссозданию истинных конституций» или к прогрессистским попыткам «возвести совершенно новое здание государства исключительно по принципам разума» (26, с. 109).
Авторитарное правовое государство в любых версиях неизбежно становится полицейским государством (Polizeistaat), где узурпированный полицейско-бюрократическим аппаратом государственный расчет, служит источником права. Либеральное правовое государство сталкивается с неменьшими трудностями, прежде всего с фундаментальным парадоксом одновременной недопустимости и необходимости того, чтобы государство стало источника права. Право и конституция выше государства, однако именно государство призвано придать им юридическую форму и гарантировать их незыблемость. Парадокс правового государства не разрешим в рамках формального права, хотя и здесь возможна разработка норм и процедур, смягчающих его проявления, например, обусловливание всякого мыслимого акта «возвышения» государства над правом и конституцией соответствующей правовой нормой (существующей или обязательно, в конституционном порядке, должной быть созданной). Более основательной, однако, выглядит апелляция в этих целях к обычному праву, прежде всего личным свободам (британский подход). Это не препятствует государству возвыситься над отдельными законами, но не над неписаной конституцией, не допускает произвола, ущемления гражданских прав. Кроме этого возникают возможности политических решений, связанные с представительством и народным суверенитетом.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
