79397 (763579), страница 3
Текст из файла (страница 3)
6. Далее отмечается движение князя в Кремле к княжескому дворцу с попутным молитвенным благодарением: а) "и поиде… вниде" в Архангельский собор для поклонения перед иконой Архангела Михаила; б) "и по сем иде к сродником своим" — в том же храме, то есть, видимо, к гробницам Ивана Даниловича Калиты и Симеона Ивановича Гордого; в) "и изыде из церкви со своим братом князем Володимером и с литовскими князьми, поиде" в Успенский собор для поклонения перед иконой Божией Матери; г) "и иде ко гробу преблаженнаго Петра"; д) "…изыде ис церкви и иде в свое место" . Знаменательно, что княжеский дворец оказывается в данном описании четвёртым пунктом движения князя внутри Кремля, а последнее при этом обозначено восьмикратным повтором этимона "идти".
7. Из Москвы князь отправляется в Троицкий монастырь. "И поиде князь велики к отцу преподобному Сергию и з братом своим и с литовскими князьми…" [78].
8. После этого Дмитрий Иванович возвращается в Москву, где прощается со своими литовскими союзниками. "Князь же великы поиде на Москву…" [79]. И это завершительное сообщение "Сказания".
Как видно, весь заключительный раздел рассматриваемого текста снова подчинён восьмеричному принципу построения. И опять-таки в данном случае необходимо чётко отличать описание именно личного движения Дмитрия Ивановича от описания прочих его поступков и связанных с ним событий.
Выявленные, таким образом, особенности варианта У Основной редакции "Сказания" — и нумерологическая зеркальность его сюжетно-композиционной организации, и последовательная повторяемость нумерологических повествовательных деталей — позволяют уверенно полагать, что составитель данного текста с их помощью стремился выразить какую-то свою определённую идею и что она как-то связана с символико-ассоциативной семантикой числа 8. Тем более, что этим только не исчерпываются зарегистрированные здесь нумерологические склонности книжника. Точно так же, и даже ещё более настоятельно, он пользуется, выстраивая свою версию повествования, четверицей, видимо, придавая особое значение свойству её кратности восьмёрке.
В самом деле, в тексте "Сказания", например, последовательно фигурирует в качестве повествовательной подробности число 4. При этом должно отметить однообразие приёма введения данной нумерологемы в рассказ и, похоже, настоятельное однообразие.
Так, впервые означенная нумерологема появляется в эпизоде, посвящённом первой встрече узнавшего о выступлении Мамая против Руси Дмитрия Ивановича с митрополитом Киприаном. Святитель якобы посоветовал князю откупиться от ордынского темника дарами вчетверо большими, чем обычно: "…вам подобает православным христианом, князем русским тех нечестивых дарми утоляти четверицею сугубо…" [80].
Затем, описывая первую встречу передовых монголо-татарских отрядов с русскими после переправы последних через Дон, автор "Сказания" почему-то утверждает, будто супостатам примерещилось, что войско Дмитрия Ивановича вчетверо больше их собственного: "…божьим промыслом много видеша людей (русских. — В. К.) и поведоша царю своему (Мамаю. — В. К.), яко четверицею множае их" [81]. В Киприановской редакции данное известие отсутствует [82].
По знаменательному совпадению, с этим соотношением идеально согласуется соотношение убитых в сражении. После битвы князь Дмитрий Иванович, осмотрев место "побоища", оказывается, понял, что его воинов было "бита много, а четверицею поганых" [83]. В Киприановской редакции эта деталь не отмечена [84], а в Распространённой изменена: "седмерицею" [85].
Аналогичный сопоставительный смысл, видимо, имеют и указания, что в ходе битвы видели, как князь Дмитрий Иванович лично сражался "с четырме печениги" [86], что после поражения Мамай "побеже с четырми мужи" [87] (Киприановская редакция указывает неопределённо: "в мале дружине" [88]), что если некогда, согласно утверждению княгини Евдокии, на Калке было убито "православных христиан 400000" [89] (в вариантах О и Ермолаевском, а также в Летописной и Распространённой редакциях этой подробности нет [90], исключена она — вместе с текстом плача Евдокии — и из Киприановской редакции), то теперь, по свидетельству князя Владимира Андреевича, против Мамая выступило войско русских в количестве "400000 кованой рати" [91] (в варианте О и версии по Ермолаевской рукописи, а также в Летописной редакции уточнение о количестве русских войск отсутствует [92], в Киприановской редакции: "вящше четырехсот тысящ" [93], в Распространённой — "множество избранных витезей" [94]).
Наконец, только в рассматриваемом варианте "Сказания" (кроме списка Унд. 578) имеется уточнение о том, что весть о победе русских достигла Москвы "в четвертый день после бою" [95]; только здесь — отличительно от всех других повествовательных версий памятника, составленных в XVI в. (за исключением отчасти Киприановской редакции), — дважды отмечен факт, что, возвращаясь после победы с поля Куликова в Москву, князь Дмитрий Иванович по пути останавливался в Коломне и оставался там "4 дни" [96] и что, прибыв в Москву, он до своего отъезда к преподобному Сергию также оставался там "4 дни" [97].
Очевидно, что указанные мелкие подробности зачем-то были нужны составителю текста У. Какие-то он заимствовал из других источников (например, из "Задонщины"), какие-то ввёл в повествование самовольно, но в любом случае факт повторения им числовой детали создаёт эффект нарочитости и специального акцента. И это тем более представляется значимым, что ведь такие детали почти всякий раз условны, а в некоторых случаях, очевидно, гиперболичны.
Между прочим, в тексте "Сказания о Мамаевом побоище" четверицы, приведённые явно, то есть обозначенные лексически, не одиноки. С ними, например, коррелируют последовательно и обычно однотипно введённые в рассказ неявные, описательные четверицы. Например, не раз отмечается, что русскую коалицию против Мамая возглавляли именно четыре князя — Дмитрий Иванович Московский с братом Владимиром Андреевичем Серпуховским и двое Ольгердовичей, Андрей и Дмитрий. При этом именно текст варианта У особенно насыщен подобными повествовательными формулами:
1. "Князь же великий нача думати з братом своим князем Владимером и с литовскими князми: Зде ли паки пребудем или Дон перевозимся?…" [98] (в Киприановской редакции данная количественная определённость уничтожена: "Тогда князь великы Дмитрей Иванович призва к себе брата своего Володимера Андреевичя, и вся князи, и воеводы, и велможи, и нача советовати с ними…" [99]).
2. "Начен же князь великый Дмитрий з братом своим с князем Володимером и с литовскими князми, с Ондрием и з Дмитрием Олгердовичи, до 6-го часа полци учрежали…" [100] (в Киприановской редакции этого текста нет [101]).
3. "Князь же Володимер Андреевич ста на костех под черным знаменем и не обрете брата своего великаго князя в полку, токмо литовские князи…" [102] (в Киприановской редакции количественной конкретики нет: "Возвратив же ся князь Володимер Андреевич и ста на костех, и виде множество избиеных… нача князь Володимер искати брата своего великаго князя Дмитриа Ивановича и не обреете его, и биашеся главою своею…" [103]).
Нижеследующие описательные количественные указания обнаруживаются только в тексте У.
4. "Рече же князь великый брату своему Володимеру и князем литовским: Братиа моя милаа, пению время, а молитве час!" [104].
5. "Иде князь великый з братом своим с князем Володимером и с литовскыми князми на град Москву…" [105].
6. "И изыде (Дмитрий. — В. К.) из церкви съ своим братом князем Володимером и с литовскыми князьми, поиде в церковь святыа Богородица…" [106].
7. "И поиде князь велики к отцу преподобному Сергию и з братом своим и с литовскыми князьми…" [1`07]. О поездке Дмитрия Ивановича в Троицкий монастырь сообщает и Киприановская редакция, но без указания на состав сопровождающих его лиц [108].
Любопытно, что и во главе войска монголо-татар непосредственно на поле Куликовом — правда, согласно только единственному упоминанию — были тоже как бы четыре командира: "Безбожный же царь (Мамай. — В. К.) выеха на высоко место с треми князьми, зря пролития крове человечьскыя" [109] (в Киприановской редакции иначе: "Нечестивый же Мамай с пятма князи болшими взыде…" [110]).
Стало быть, по большинству версий "Сказания" XVI в. выходит, что русская четверица победила четверицу ордынскую.
В памятнике привлекают внимание и другие повествовательные особенности. Например, описание Куликовской битвы здесь, в отличие от "Задонщины" и "Летописной повести", предварено рассказом об удивительных явлениях, которые имели особое, таинственно-предвещательное значение. И опять-таки именно о четырёх таких явлениях сообщает составитель данного текста.
Дважды это были предзнаменования как бы естественного характера. Так, во время переправы через Дон с поля Куликова слышался вой волков, грай галок и орлов, мнилось, будто деревья и трава никли долу. Всё это сулило "смерть", но для "для поганых" смерть "на погибель живота", а для "правоверных" смерть на радость, во исполнение "обетования прекрасных венцов, о них же прорече преподобный Сергий" [111]. Вновь то же самое повторилось в самый канун сражения во время гадания воеводы Дмитрия Боброка Волынца: со стороны мамаева войска слышался людской, волчий, птичий "стук велик и клич", — "грозу подающе", со стороны русских были "тихость велика" и вспышки света ("от множества огнев снимахуся зари") — "добро знамение" [112]. Дважды также были поданы предзнаменования мистического свойства. Одно опять связано с воеводой-тайноведцем. Так, стремясь предугадать итог сражения, он ради особой "приметы" приник ухом к земле и тогда уловил рыдания. При этом с одной стороны слышалось, будто "некая жена" оплакивает "ельлинским гласом чад своих", а с другой — будто "некая девица" всхлипнула "аки свирель плачевным гласом". Всё это, по толкованию Боброка, указывало на поражение "поганых" и победу "крестьян" при многом их "падеже" [113]. Тогда же, одновременно с гаданием одному бывшему в дозоре русскому воину Фоме (Кацибею) привиделось, как "на высоте облак" два светлых юноши, явившись "от полуденныа страны", посекли мечами "некый полк от востока, велик зело" [114].
Обнаруживаются в "Сказании о Мамаевом побоище" и ещё более скрытые четверицы. Так, его автор, повествуя о Куликовской битве, пользуется весьма развитой системой ретроспективно-исторических образов. Однако в идейном отношении наиболее важны образы, посредством которых демонстрируется историософское значение именно противоборства между московским князем Дмитрием Ивановичем и Мамаем, между Русью и монголо-татарами, между христианством, народом-богоносцем и безбожием, погаными. Данная смысловая антитеза особенно последовательно соблюдена в тексте версии У Основной редакции. Внешне она оформлена как аналогия, содержащаяся в авторской речи или в речи персонажей повествования: с её помощью, условно говоря, настоящее сопоставляется с прошлым, оценивается через таковое. При этом глубина ретроспективного взгляда варьируется: он направлен и в ветхозаветную историю, и в раннехристианскую историю, и в собственную русскую историю.
Принцип сравнительного описания событий реализован уже в начале произведения, — авторским введением к последующему рассказу о "брани на Дону", в котором выступление Мамая против Дмитрия Московского отождествляется с войной мадианитян против израильтян и с поражением первых израильским судьей Гедеоном [115] (в Киприановской и Распространённой редакциях это сравнение отсутствует [116]). Данной аналогией автор "Сказания" сразу же обозначает, несомненно, весьма значимое для него тождество: Русь — это Израиль. Другими словами, Израиль как народ Божий в ветхозаветной истории представлялся ему сакральным прообразом Руси — народа Божия в истории христианской [117]. Далее в его тексте подобные аналогии встречаются ещё не раз. Так, оценивая захватнические планы Мамая, он вспоминает о хане Батые, пленившем Русскую землю подобно тому, как в древности вавилонский царь Навуходоносор пленил Иерусалим, а позднее это же сделал римский император Тит [118]. Затем уже сам "безбожный царь" в своём послании к Ольгерду Литовскому и Олегу Рязанскому собственные завоевательские намерения хвастливо сравнивает с разгромом Иерусалима древним — эпохи Вавилона — халдейским народом [119] (в Киприановской редакции этого сравнения нет [120]).
Но думается, в контексте настоящего исследования всё же наиболее показательны историософские размышления именно главного героя рассматриваемого произведения и главного защитника Руси Дмитрия Ивановича о его противостоянии коварному и безжалостному противнику. Получив известие о выступлении Мамая, великий князь, по воле автора "Сказания", молитвенно просит Господа подать ему помощь в борьбе с ним подобно внезапному чудесному избиению ассириян, некогда, при иудейском царе Езекии, осадивших Иерусалим [121] (в Киприановской редакции это сравнение, как и текст самой молитвы, отсутствует [122]). Далее в другой своей молитве к Богу он вспоминает (имея в виду, очевидно, апокрифическое предание) о том, как родоначальник израильского народа Иаков убил своего брата Исава [123], родоначальника идумеев (между прочим, бывших злейшими врагами Иерусалима [124]). При этом важно отметить, что данное упоминание варианта У уникально, поскольку в других созданных в XVI в. версиях "Сказания" его нет [125], за исключением Киприановской, в которой сюжетно-повествовательная структура рассматриваемого раздела и, соответственно, ход событий иные.
Итоговое значение в плане ветхозаветных параллелей имеет молитва Дмитрия Ивановича после гадания Боброка и видения Фомы Кацебея о помощи Бога: "…помози нам, яко же Моисею на Амалика, и яко Давиду на Голиада, и пръвому Ярославу на Святополка, и прадиду моему великому князю Александру на хвалящегося суромского короля разорити его отчества…" [126] (в Киприановской редакции текст этой молитвы отсутствует [127]). На мой взгляд, однако, эта молитва является ещё и ключевой. Прежде всего, потому, что в ней упомянуты именно четыре случая божественного заступничества в делах справедливой борьбы. Но если учесть содержащиеся в ней библейские сравнения, то получится, что в "Сказании" собственно образ главного героя четырежды представлен в ветхозаветном ретроспективном свете. Причём, согласно воле автора, московский князь сам, лично соотносит себя по своему положению перед лицом утеснителя Руси с древними богоизбранниками и защитниками Израиля — Езекией, Иаковом, Моисеем и Давидом, как бы осознавая своё наследническое значение по отношению к ним. Тем самым, видимо, составитель литературного памятника подчёркивал, что победа Дмитрия Ивановича над Мамаем есть так же, как и победы древних библейских героев, исполнение промысла Божия.
Между прочим, в цитированной молитве великий московский князь сопоставляет себя также с прежними русскими князьями — Ярославом Мудрым и Александром Невским, припоминая при этом об их борьбе, соответственно, со Святополком Окаянным и шведским королем Эриком Эриксоном. И опять-таки имеет место удивительная повествовательная последовательность. Оказывается, на подобное тождество в "Сказании" наряду с приведённым сравнением указано ещё три раза. Сначала устами союзников Москвы князей Дмитрия и Андрея Ольгердовичей в дни подготовки к походу: "Аще хощеши, княже, крепка войска, то повели возитися за Дон… Ярослав перевозися реку, Святополка победи, и прадед твои князь великыи Александр, иже реку перебреде, короля победи…" [128] (в Киприановской редакции этого сравнения нет [129]), затем в радостной речи о победе, обращённой после битвы князем Владимиром Андреевичем к раненому Дмитрию Ивановичу: "Радуйся, княже наш, другий Ярослав, новый Александр…" [130], наконец в приветствии митрополита Киприана в момент триумфального прибытия победителей в Андроников монастырь, воспроизводимом, между прочим, только в тексте У: "Радуйся, княже наш… Новый еси Александр, вторый Ярослав…" [131]. То есть, выходит, и данная историческая аналогия введена в текст рассматриваемой повествовательной версии "Сказания" четырежды и через посредство четырёх персонажей повествования.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
