79382 (763575), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Эти рассуждения Д. Мережковского чрезвычайно показательны для уяснения глубинных религиозных представлений Ф. Достоевского. Для него христианство и крестьянство почти синонимичные слова. В народной среде коренится истинное православие, не оснащенное философскими мудрствованиями, а простое, жизненное и потому истинное. Д. Мережковский, правда, считает за ошибку такие рассуждения Ф. Достоевского, которые он приводит в своей статье: "Русский народ весь в православии. Более в нем и у него ничего нет, да и не надо, потому что православие - все. Православие - Церковь, а Церковь - увенчание здания и уже навеки. Кто не понимает православия, тот никогда и ничего не поймет в народе. Мало того: тот не может и любить русского народа". Заблуждение Мережковского в том, что Достоевский, якобы, принимает желаемое за действительное. Но рассуждения Достоевского о православии нельзя отделять от его главной мысли о том, что русский народ - это "народ - богоносец", который как раз и несет истинного Бога в будущее и всем народам.

В "Дневнике" за 1880 год Ф. Достоевский публикует свое выступление на заседании Общества любителей российской словесности о Пушкине, где есть удивительные слова: "...Будущие грядущие русские люди поймут уже все до единого, что стать настоящим русским и будет именно значить: стремиться внести примирения в европейские противоречия уже окончательно, указать исход европейской тоске в своей русской душе, всечеловечной и воссоединяющей, вместить в нее с братскою любовию всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону".7

* * *

Говоря о религиозных убеждениях Достоевского, нельзя не рассмотреть вопроса об отношении его к христианской идее бессмертия человека. У Достоевского мало прямых высказываний на эту тему, но она является основополагающей, наполненной высшего смысла почти во всех его главных произведениях - "Преступление и наказание", "Идиот", "Бесы" и т.д. Достоевский страстно боролся против идеи, возникшей в сороковые годы прошлого столетия (Л. Фейербах), суть которой в том, что осознание человеком своей сплошной смертности должно резко повысить его стремление радоваться земной жизни, усилить любовь к ближнему и привести к гармонии и настоящему раю на земле. Невозможно объективно рассматривать его произведения без учета всего этого. Например, Настасья Филипповна ("Идиот") в таком случае будет погублена князем Мышкиным, а не спасена для вечной жизни. Так, кстати, и трактовалось убийство ее Рогожиным в старые марксистско-ленинские времена. К слову, идея полной смерти человека на земле, а через это утверждение его стремления построить земной рай, оказала большое влияние на Маркса.

По Достоевскому же отрицание бытия Божия и бессмертия приводит к озверению и осатанению человека, к человекобожеству8 и в конечном итоге к самоистреблению (Кириллов "Бесы", Свидригайлов "Преступление и наказание"). Следует здесь привести полностью единственное масштабное высказывание Ф.М. Достоевского на эту тему, сделанное в "Дневнике писателя" за 1876 год: "Статья моя "Приговор" касается основной и самой высшей идеи человеческого бытия - необходимости и неизбежности убеждения в бессмертии души человеческой, что без веры в свою душу и ее бессмертие бытие человека неестественно, немыслимо и невыносимо..."

И далее Достоевский проводит глубочайшую мысль о том, что любовь к человечеству невозможна для человека, оснащенного лишь рациональным восприятием мира, без божественного чувства общности бессмертных душ: "...Я даже утверждаю и осмеливаюсь высказать, что любовь к человечеству вообще - есть, как идея, одна из самых непостижимых идей для человеческого ума. Именно как идея. Ее может оправдать лишь одно чувство. Но чувство то возможно лишь при совместном убеждении в бессмертии души человеческой: ибо все остальные высшие идеи только из нее одной и вытекают".

В следующей части высказывания великого мыслителя присутствует удивительная диалектика бессмертия, где каждое слово драгоценно по своей надчеловеческой логике, связывающей воедино земное и небесное, объясняющей самоценность краткой земной жизни даже перед лицом жизни вечной: "...В результате ясно, что самоубийство, при потере идеи о бессмертии, становится совершенною и неизбежною даже необходимостью для всякого человека, чуть-чуть поднявшегося в своем развитии над скотами. Напротив, бессмертие, обещая вечную жизнь, тем крепче связывает человека с землей. Тут, казалось бы, даже противоречие: если жизни так много, т.е. кроме земной и бессмертная, то для чего бы так дорожить земною-то жизнью? А выходит именно напротив, ибо только с верою в свое бессмертие человек постигает всю разумную цель свою на земле...

Отсюда... и нравоучение моей октябрьской статьи: " Если убеждение в бессмертии так необходимо для бытия человеческого, то, стало быть, оно и есть нормальное состояние человечества, а коли так, то и самое бессмертие души человеческой существует несомненно"9.

Только нравственная энергия Бога может очеловечить человека, сделать его не просто человеком мыслящим, но человеком любящим. Отрицание Бога, по Достоевскому, приводит не к раю на земле, а к настоящему аду в душе, к неизбежной идее "вседозволенности". Возникает "право на преступление". Это - центральная мысль Ивана Карамазова из романа "Братья Карамазовы". Именно это усвоил фактический убийца Федора Павловича Карамазова Смердяков, говоря Ивану: "Это вы вправду меня учили-с, ибо много вы мне тогда этого говорили: ибо коли бога бесконечного нет, то и нет никакой добродетели, да и не надобно ее тогда вовсе. Это вы вправду. Так я и рассудил".10

И это при всем том, что Иван не атеист, он просто не принимает мира, созданного Богом. Но его внутреннее раздвоение - уже ад. Иван переживает явление черта, который проводит его же идеи: "Раз человечество отречется поголовно от Бога... то само собою... падет все прежнее мировоззрение и, главное, вся прежняя нравственность... Люди совокупятся, чтобы взять от жизни все, что она может дать, но непременно для счастия и радости в одном только здешнем мире. Человек возвеличится духом божеской, титанической гордости, и явится человекобог. Ежечасно побеждая уже без границ природу волею своей и наукой, человек тем самым ежечасно будет ощущать наслаждение столь высокое, что оно заменит ему все прежние упования наслаждений небесных. Всякий узнает, что он смертей весь, без воскресения, и примет смерть гордо и спокойно, как Бог он из гордости поймет, что ему нечего роптать на то, что жизнь есть мгновение, и возлюбит брата своего уже безо всякой мзды. Любовь будет удовлетворять лишь мгновение жизни, но одно уже сознание ее мгновенности усилит огонь ее настолько, насколько прежде расплывалась она в упованиях на любовь загробную и бесконечную... ну и прочее, и прочее, в том же роде..."11

Снова утопическая картина земного рая, основанного на отрицании Бога. Но не случайно эту версию Достоевский вложил в уста черта - тем самым он окончательно дискредитирует ее.

Достоевскому близки рассуждения старца Зосимы из романа, в частности о том, что бессмертие бессмертию рознь - важно его качество - ведь бессмертие может быть и в аду. "Отцы и учители, мыслю: "Что есть ад?" Рассуждаю так: "Страдание о том, что нельзя уже более любить"12. Ад рассматривается как внутреннее одиночество, при неспособности любить. Даже самого себя. И пребывающий в аду терзается ненавистью к другим и к себе, и к Богу: "О, есть и во аде пребывшие гордыми и свирепыми, несмотря уже на знание бесспорное и на созерцание правды неотразимой: есть страшные, приобщившиеся сатане и гордому духу его всецело. Для тех ад уже добровольный и ненасытимый, те уже доброхотные мученики. Ибо сами прокляли себя, прокляв Бога и жизнь. Злобною гордостью своею питаются, как если бы голодный в пустыне кровь собственную свою сосать из своего же тела начал. Но ненасытимы вовеки веков и прощение отвергают. Бога, зовущего их, проклинают. Бога живаго без ненависти созерцать не могут и требуют, чтобы не было Бога жизни, чтоб уничтожил себя Бог и все создание свое. И будут гореть в огне гнева своего вечно, жаждать смерти и небытия. Но не получат смерти..."13

* * *

Продолжая, имеет смысл рассмотреть одну из главнейших проблем и миросозерцания, и творчества Ф.М.Достоевского - о сатанинском начале в человеке, что является основой зла в человеческом обществе. Сатанинское человечество - это, безусловно, безбожное человечество. Бердяев в своей книге "Миросозерцание Достоевского" удачно раскрыл и основные черты его, и близкие и отдаленные последствия: "Безбожное человечество должно прийти к жестокости, к истреблению друг друга, к превращению человека в простое средство. Но есть любовь к человеку в Боге. Она раскрывает и утверждает для вечной жизни лик каждого человека. Только это и есть истинная любовь, любовь христианская. Истинная любовь связана с бессмертием, она и есть ничто иное как утверждение бессмертия, вечной жизни... Настоящая любовь есть утверждение вечности."14

Одно из простейших проявлений сатанинского начала в человеке - это ненависть к Богу, к его созданиям, в том числе и к себе самому. Но ненависть не может быть первичной и самоценной целью. Н. Лосский рассуждает на эту тему следующим образом: "...Ненависть всегда есть производное явление, обусловленное погоней за каким-нибудь личным благом; однако благо это может быть не физическим, а утонченным душевным. Даже отпадение Сатаны есть не первичное проявление его воли, а производное. По мнению отца церкви св. Григория Богослова, "первейший из небесных светов" утратил свет и славу "по гордости своей" и "захотев быть Богом, весь стал тьмою". И далее у Н. Лосского важная мысль о том, как можно ненавидеть Бога, признавая его совершенство: "Отсюда следует, что Сатана знает о совершенстве Бога. И понятно: абсолютная ценность всяким, кто усмотрел ее, (даже настолько, что позавидовал ей), не может быть не признана ценностью, но может быть отвергнута волею или, вернее, может стать предметом извращенного отношения к ней воли: сатана, вместо того, чтобы полюбить Бога больше себя, любит только идею божественности и хочет присвоить себе это достоинство, или, буде это невозможно, унизить Бога, чтобы удовлетворить своей первичной страсти - гордости. Он примирился бы с Господом, если бы Господь исполнил его требование, когда он, указывая на все царства вселенной, сказал: "Все это дам тебе, если падши поклонишься мне".15

У Достоевского подобные носители сатанизма - сложные натуры. Они могут прикрываться "божественными" качествами, выступать в роли созидателей, но созидать они будут не по Богу, а по-своему, и помимо и вопреки Богу. И уже отсюда их добро непременно обернется злом, Яркий пример - теория Шигалева из романа "Бесы". Он мечтал о разделении людей на две неравные группы, предоставив правящему меньшинству право превращения большинства в рабов, но в сытых и счастливых. А Родион Раскольников из "Преступления и наказания"? Кстати, это простейший путь - обольщение человека простейшими земными благами - достижениями науки, хлебом насущным, зрелищами и т.д. Достоевский как-то рассуждал в "Дневнике писателя" о передовых деятелях, которые говорили о всеобщем счастье, братстве, но когда перед ними оказалась буржуазия, то они о всеобщности счастья тут же забыли -счастье должно быть только пролетарское, а сто миллионов голов иных - обречены к истреблению.

Уникальный анализ подобного сатанизма содержится в "Легенде о Великом инквизиторе".

Главными признаками сатанизма, главными человеческими пороками Достоевский считает гордость и самолюбие. Эти качества оказывают наиболее глубокое влияние на все стороны душевной жизни. Даже мелкие столкновения гордой и самолюбивой натуры с внешним миром чрезвычайно чувствительны, не говоря уже о крупных. У Достоевского масса героев, "оскорбленных" социальным неравенством, зависимостью от других людей, обиженных индивидуально, например, поруганием любви и т. д. Все они озлобляются и превращаются в истязателей и самоистязателей - Грушенька, Катерина Ивановна, Ипполит, Подросток, Федор Павлович Карамазов, Фома Опискин и др. Сюда же в некоторой степени можно отнести и Настасью Филипповну до встречи с князем Мышкиным.

Поразительно, например, желание Грушеньки затащить к себе Алешу Карамазова и "сорвать с него ряску". С этой целью она дает Ракитину 25 рублей, чтобы тот привел к ней Алешу. Еще более причудливы и извращенны фантазии оскорбленного самолюбия Лизы Хохлаковой из "Братьев Карамазовых", которая заявляет любимому ею Алеше: "Вы в мужья не годитесь: я за вас выйду и вдруг дам вам записку, чтоб снести тому, которого полюблю после вас, вы возьмете и непременно отнесете, да еще ответ принесете. И сорок лет вам придет, и вы все так же будете мои записки носить...

- Я все хочу зажечь дом. Я воображаю, как это я подойду и зажгу потихоньку, непременно чтобы потихоньку. Они-то тушат, а он-то горит. А я знаю, да молчу...

- Вот у меня одна книга, я читала про какой-то где-то суд, и что жид четырехлетнему мальчику сначала все пальчики обрезал на обеих ручках, а потом распял на стене, прибил гвоздями и распял, а потом на суде сказал, что мальчик умер скоро, через четыре часа. Эка скоро! Говорит: стонал, все стонал, а тот стоял и на него любовался. Это хорошо!

- Хорошо?

- Хорошо. Я иногда думаю, что это я сама распяла. Он висит и стонет, а я сяду против него и буду ананасный компот есть. Я очень люблю ананасный компот. Вы любите?"16

Вряд ли можно найти что-нибудь более омерзительное. Не случайно христианская этика отстаивает необходимость смирения. Но и смирение смирению рознь. Оскорбленная гордость иногда бросается в другую разновидность сатанизма - самоуничижение.

Катерина Ивановна целует руку Грушеньке, штабс-капитан Снегирев предлагает Алеше Карамазову за то, что его сын Илюша укусил Алешу за палец, отрезать четыре собственных и т. д.

Однако - это "унижение паче гордости". Все это происходит не от добрых движений души, а от внутреннего зла, ненависти: "Четырех-то пальцев, я думаю, вам будет довольно-с, для утоления жажды мщения-с, пятого не потребуете?.. Он вдруг остановился и как бы задохся. Каждая черточка на его лице ходила и дергалась, глядел же с чрезвычайным вызовом. Он был как бы в исступлении."17

К большому сожалению подобные сатанинские извращения по Достоевскому не остаются в сфере психологической, в сфере имманентного бытия - они внедряются во все сферы человеческой жизни и, что особенно опасно, в сферу социальных отношений. Желание делать "добро" не по Богу, а против него является глубинной подосновой реализации сатанизма в революционно-социалистической деятельности.

Интересны рассуждения Юрия Селезнева о попытках радетеля "общего дела" Петра Верховенского из романа "Бесы" использовать сатанизм Николая Ставрогина в готовившемся революционном перевороте.18

Ю. Селезнев справедливо замечает особый смысл в одном из определений Ставрогина, данном Петром Верховенским - "Премудрый змий". А это - одно из определений сатаны, искушавшего в раю первых людей. Если соотнести со "змеиным рядом" другое определение Ставрогина - "зверь" ("прошло несколько месяцев, и вдруг зверь показал свои когти"), оно теряет свой бытовой привычный смысл, а соотносится с апокалиптическим зверем. Ю. Селезнев находит интересные параллели с библейскими высказываниями:

Характеристики

Список файлов статьи