55002 (762468), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Брежневское status quo лишало большевизм движения, энергии, обрекало на чуждые ему обыденность, рутинное существование. В такой ситуации идеология, ранее формулировавшая генеральную цель партии и стране, практически стала ненужной, и она ветшала на глазах, все больше и больше превращаясь в формальную, словесную труху. Здесь лежали истоки "термидора", совершившегося при Горбачеве. Как писал уже упомянутый Н. Устрялов, "путь термидора - в перерождении тканей революции, в преображении душ и сердец ее агентов". Такое преображение быстрыми темпами шло во времена Брежнева.
В своих мемуарах М. С. Горбачев рассказывает, как в свою бытность секретарем Ставропольского обкома вел разговор с Ю. А. Андроповым "по кадровому вопросу". Он говорил тогда Андропову, что уже подрос "подлесок" и пора бы ему дать простор для развития. А через несколько лет, когда Горбачев стал членом партийного ареопага - политбюро, Андропов, вспомнив о том разговоре, шутливо сказал: "Ну, подлесок, действуй!"
Действительно, за массивными, крепкими спинами брежневских "олимпийцев" все явственнее различались моложавые фигуры тех номенклатурщиков "второго ряда", которые в любую минуту уже готовы были шагнуть в ряд первый. Два обстоятельства наложили отпечаток на политическую физиономию руководителей этого поколения, ставшего последним в большевизме. Они формирова лись в обстановке идеологической, марксистско-ленинской деградации, набиравшей темпы внутри страны, и так называемой разрядки на международной арене. Два этих обстоятельства тесно связаны друг с другом. Проводя внутри страны политику status quo, партийное руководство неизбежно должно было искать ее продолжение и на мировой арене. Разрядка мотивировалась принципом мирного сосуществования, сформулированным якобы еще Лениным. Но для Ленина оно было не больше, чем политический маневр. На мирное сосуществование большевизм не был запрограммирован. (Тут он терял свои боевые качества. Разрядка ослабляла большевизм.) При Брежневе разрядка приобретала безальтернативный характер.
Части номенклатуры была свойственна недекларируемая склонность к национал-патриотизму, к русским культурным ценностям, вообще к русской исторической традиции. В определенных кругах интеллигенции, особенно среди литераторов, это находило понимание и поддержку. Но было, однако, и осознание, что развитие этой традиции, способное привести к разрыву с марксизмом-ленинизмом, в многонациональной стране политически опасно и вряд ли найдет прочную поддержку в верхах.
Другая, большая часть номенклатурного "подлеска" проявляла склонность к прямо противоположному направлению: к так называемому еврокоммунизму, фактически примыкавшему к западной социал-демократии. В обстановке внешнеполитической разрядки, слегка отодвинувшей "железный занавес" и сформировавшей привилегированную и престижную категорию "выездных", прикоснувшихся к "обществу всеобщего потребления", получало распространение прозападничество. В него широкими потоками вливалась творческая интеллигенция, считавшая себя обделенной как материально (в сравнении с западными коллегами равного статуса), так и политически и духовно. Какая-то часть этой интеллигенции уходила в диссидентство, но подавляющее большинство фрондировало "на кухне". Здесь слушали глушившиеся вражеские радиоголоса и подвергали уничтожающей критике советскую власть. Большого "подрывного действия" это не оказывало, но "кухня" создавала мощный резерв "подлеска", которому вскоре суждено будет сказать свое слово, разрушившее большевизм...
В обстановке, как говорил Ленин, "распада идейного" не столько еврокоммунистические взгляды, сколько модель западного общественного и политического строя привлекала внимание представителей нового поколения номенклатуры и окружавшего ее привилегированного слоя. Мирное сосуществование и проистекавшая из него разрядка существенно расширили контакты советских руководящих деятелей с их западными коллегами равного служебного статуса. Их имущественное и финансовое несоответствие воспринималось советской стороной со смущением и, вполне возможно, даже болезненно. Все льготы и привилегии советской стороны, выглядевшие нередко просто смешными в сравнении с той собственностью, которой обладали западные коллеги, имели к тому же казенный источник. Если по тем или иным причинам номенклатурный божок покидал руководящий олимп, он автоматически терял значительную часть того, чем пользовался, пока занимал пост. Как это было до указа о "вольности дворянской" 1762 года, когда дворянство "сгонялось со двора" в случае прекращения царской службы.
На людей, в душах которых марксизм-ленинизм давно был заменен циничным прагматизмом, такие сравнения и сопоставления оказывали разрушительное действие. Особенно сильное - на представителей резерва партноменклатуры - молодых комсомольских вождей, давно видевших в своей "комсомолии" лишь трамплин для долгожданного прыжка в высшие сферы. Но разрушительную роль играла не только "гипертрофия материального фактора". Еще Юрий Крижанич (мыслитель и писатель XVII века) отмечал нашу старую "смертоносную немощь" - ксеноманию, то есть преклонение и даже заискивание перед "иноплеменниками" с одновременным "посрамлением" себя. Запад давно подметил эту болезнь и умело использовал ее. А она обострялась в критические времена. Значительная часть советской интеллигенции, включая тех ее представителей, которые поднимались в "верха", была подвержена этой "хронике". Запад своей "тонкостью", идеологической свободой, а особенно обилием роскошных товаров кружил головы, манил, притягивал. Владимир Высоцкий отразил это в образе дантиста-надомника Рудика, который в ФРГ "был купцом по шмуткам и подвинулся рассудком". Многие, очень многие припадали к транзисторным приемникам, взахлеб слушая западные радиоголоса. Их глушили, делая запретный плод еще более сладким. Здесь лежали истоки будущей "колбасной эмиграции", начавшейся отъездом так называемых лиц еврейской национальности. До сих пор не совсем ясны истинные пружины, вызвавшие этот массовый отъезд. Неужели библейская прародина оказалась ближе и понятнее страны, где похоронены отцы и деды, так много сделавшие для становления и развития советской системы? Неужто толкала обида за некоторые ограничения при приеме на работу и учебу, вызываемые мрачной ситуацией "холодной войны"? Или большинство вдруг обуяла жажда иллюзорного обогащения? Наверное, было все. И все же в этом исходе четко прослеживается и цепная реакция, вызванная политическими силами (внутренними и еще более внешними), стремившимися к дестабилизации и подрыву советской системы. Исход, скорее всего, в немалой степени оказался результатом операции "Исход".
Между тем подоспела "гонка на катафалках" (смерть трех генсеков в течение трех лет - Брежнева, Андропова и Черненко), ставшая мощным катализатором, который ускорил решимость "подлеска" начать переход от тяжких размышлений к действию: уход одного за другим трех генсеков каждый раз означал или мог означать новое, как говорили в старину, "перебирание людишек": ведь на генсекство не обязательно мог сесть новый Брежнев, второе "издание" Сталина теоретически тоже не было исключено...
5. Конец большевизма
Столкнувшись с тяжелым кризисом после Гражданской войны, Ленин ввел НЭП и частично "отпустил" капитализм в экономике. Но политическая власть большевиков не поколебалась ни на йоту. Когда Ленину говорили о необходимости демократизации, введения свободы печати и тому подобного, он отвечал: "Мы не собираемся кончать самоубийством". С точки зрения большевизма он прав. Большевики были тогда небольшим островком во все еще бурном море, далеком от коммунистических идей, и если бы они открыли "шлюзы", то быстро пошли бы ко дну. Но даже и при таком положении - сохранении политического контроля - НЭП в условиях его дальнейшего свободного развития таил для большевизма, как уже говорилось, потенциальную опасность. Сталин послал НЭП к черту, но нэповская, частнособственническая психология не могла исчезнуть. Она жила в коррупции, в теневой экономике, которая в эпоху Брежнева (с ее неформальным принципом "живи и дай жить другому") протянула щупальца и в верхние эшелоны власти. Она - эта теневая экономика - фактически выходила на позицию ожидания своей легализации.
В такой обстановке к власти пришел Михаил Сергеевич Горбачев - представитель "подлеска". Впрочем, отличался он, пожалуй, лишь относительной молодостью, большей раскованностью и выступлениями "не по бумажке". Некоторое время он продолжал "плыть" в фарватере своих предшественников, в многочисленных и многословных выступлениях повторяя уже мало кем всерьез воспринимаемые марксистско-ленинские клише. Потом он заговорил о "социализме с человеческим лицом", о "возврате к позднему Ленину", Ленину периода НЭПа. Ему, возможно, казалось, что нэповский Ленин был таким же определенным и решительным, как предоктябрьский и октябрьский Ленин. Но Ленин даже на подъеме революции (во всяком случае, не на ее спаде) колебался в вопросе НЭПа, видел его опасности для большевистского режима. Горбачев заговорил о НЭПе, когда дух революции давно испарился.
Но столь крутого поворота, когда Горбачев стал "проталкивать" идеи "общечеловеческих ценностей", "нового мышления" и т. п., кажется, не ожидал никто. Ведь они означали не что иное, как отказ от марксистско-ленинских принципов. До сих пор этот поворот остается, в сущности, загадкой. Был ли он задуман заранее и не являлось ли начальное повторение идеологических догм лишь временным прикрытием? Или Горбачева "понесла" стихия событий, в которую он окунулся, став генсеком и постепенно уверовав в свое мессианское предназначение? Или существовали какие-то другие обстоятельства? Это, может быть, еще предстоит узнать...
Так или иначе, приблизительно к концу 80-х годов ХХ века крутой поворот был совершен. Свою реформаторскую деятельность Горбачев начал не с экономики, а с политики, поскольку наверняка опасался противодействия "партийных зубров". Горбачев явно пытался "влить новое идеологическое вино" в устаревшие, истрепавшиеся "идеологические меха" большевизма. Но чем было это его вино? Для внутриполитического обращения Горбачев выдвинул связанные между собой лозунги "общечеловеческих ценностей" и "плюрализма". Для международной арены было предложено ни много ни мало, как "новое мышление".
В сущности, под то, что еще оставалось от идеологии большевизма, были заложены две мощные мины, которые и взорвали его. Если провозглашался приоритет общечеловеческих ценностей, то это означало, что перечеркивается основа основ марксизма -ленинизма и большевизма - так называемый классовый подход. И неважно, перечеркивался ли он как действительно устаревший в изменившемся мире или во имя сознательного избавления от этого марксистского принципа понимания истории и действительности. А разрешенный плюрализм мнений и высказываний должен был просто добить этот принцип, поскольку у него сразу нашлась масса сторонников из числа прозападной интеллигенции и теневиков.
Но если провозглашение тезиса об общечеловеческих ценностях выбивало почву из-под большевизма внутри страны, то "новое мышление" наносило ему сокрушительный удар в международном масштабе. И не только ему как государственной идеологии Советского Союза, но и самому Советскому государству. В соответствии с "новым мышлением" СССР отказывался от конфронтации с капиталистическим миром, возглавляемым США, путем целого ряда важных уступок. Расчет при этом как будто делался на адекватные ответные действия США, в результате чего постепенно и установится долгожданный "мир во человецех". Но американцы говорят: "Для танца нужны двое". Горбачев же, как на деревне, кинулся в пляс один...
Увы, в соответствии со старым, все еще не отмененным мышлением, односторонние и ничем не компенсируемые уступки рассматриваются как проявление слабости, а в том, кто идет на эти уступки, в лучшем случае видят идеалиста, человека не от мира сего. В мире реальной политики такого человека либо не принимают всерьез, либо объявляют неким мессией для того, чтобы укрепить его на путях дальнейшей капитуляции. Неужели Горбачев не понимал всего этого? Не имел права не понимать. Значит, возможно, он настолько уверовал в силу влияния демократического общества на Западе, что полагал, будто оно, подхватив его "новое мышление", понудит свои правительства действовать в тех же мессианских рамках. Неужели он думал, что США, узрев наконец свою осуществленную мечту - "мертвого комми", - всей душой бескорыстно возлюбят освобожденную от большевиков Россию и сделают ее своим равным партнером?
Иногда кажется, что западные (американские) стратеги и тактики "холодной войны" просто не ожидали совершившегося в СССР поворота. Но когда он стал очевидным, они не пожалели сил, чтобы содействовать ему. Другого и нельзя было ожидать.
Мы до сих пор точно не знаем, был ли путч генерала Корнилова (август 1917 года) спровоцирован А. Керенским или нет. Не знаем мы, был ли задуман путч ГКЧП с провокационным участием Горбачева. Но независимо от этого ясно: в обоих случаях эти путчи поставили крест на существовавшей государственности: в 1917 году - на демократии Временного правительства, в 1991-м году - на советской системе.
Сознавали ли Борис Николаевич Ельцин и приглашенные им во власть "мальчики в коротких штанишках", среди которых были дети номенклатурного или околономенклатурного "подлеска", что они намерены учинить в стране? Не очень похоже. Но "коготок увяз - всей птичке пропасть". Разрушив советскую систему, они самой силой вещей должны были двинуться по направлению к другой - западной, основу которой составлял рынок. Третьего не было дано.
Появление большевизма как претендента на власть провозгласил Ленин. Уход большевизма олицетворял Горбачев, вывезенный с крымского курорта и под издевки открытого большевистского отступника Ельцина что-то лепетавший с трибуны. Таковы вехи начала и финала большевизма.
На всем протяжении своей истории большевизм не мог быть сокрушен открыто противостоявшими ему антибольшевистскими силами. Источник гибели большевизма оказался в нем самом, и он, этот источник, зародился тогда, когда большевизм из революционного стал превращаться в государственный, а затем в оппортунистический. В период этой трансформации большевизм втянул в себя широкие обывательско-мещанские круги, подтачивавшие и разлагавшие его изнутри. Еще некоторые идеологи белой эмиграции (например, П. Милюков) предсказывали такую перспективу. Милюков (да и другие) полагал, что, когда процесс "обмещанивания" и "обуржуазивания" большевизма захватит его "верхи", он начнет деградировать и сходить на нет. Позднее кто-то высказал предположение, что процесс этот зародится "в кабинете какого-нибудь партийного секретаря" (не было названо только имя этого секретаря - Горбачев).
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
