26680-1 (760523), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Серьезность влияния последней на идейный фон становления среднего класса, на мой взгляд, связана с тем, что начавшиеся в середине 80-х годов реформы не были инициированы снизу, и следовательно, в обществе (даже в его более продвинутой и рефлексирующей части) самостоятельно не вызрела логически последовательная система взглядов относительно фундаментальных основ иного общественного порядка.
В то же время информационно-пропагандистский комплекс, ставший одной из немногих бурно развивающихся в России отраслей, своим развитием обязан потребности радикальных реформаторов в контроле над политическим процессом, включая информационную компенсацию серьезных издержек в экономике. Что, кстати, проявилось совершенно открыто в 1997 году, когда отвечающий за экономику первый вице-премьер стал официально курировать средства массовой информации (СМИ).
Одной из важнейших предпосылок западного индивидуализма был радикальный отказ средних слоев от патриархальных пут, трансформировавшийся в ходе секуляризации в признание исключительного верховенства формального закона. В России же "индивидуализм" стал отождествляться не с диктуемой стремлением обрести автономность и суверенность склонностью к жесткой, формализованной регламентации всех сфер жизни, а с решением проблем "в индивидуальном порядке" с конкретным чиновником.
Такая подача "индивидуализма" тесно связана с преподносимыми публике "идеями" о роли государства. Один из Примеров - провозглашенная в передаче "Час быка" (апрель 1998 года) ориентированного на средний класс канала НТВ альтернатива . "сильное государство или интересы конкретного человека". На самом же деле с точки зрения интересов среднего класса принципиально, при каком уровне экономического развития .(и, соответственно, системе общественных отношений) провозглашается принцип laissez-faire. Как известно, экономический либерализм - понятие амбивалентное. Оно может использоваться как для защиты свободного предпринимательства, против классовых привилегий и засилья корпораций, так и для обоснования всевластия последних [9].
Существенным следствием такого различия западного и российского "индиви-дуализмов" стало то, что первый представляет собой угрозу авторитаризму и тирании, в то, время как второй, напротив, неминуемо к ним ведет. Еще Б. Франклин указывал, что "Деспотизмом всегда заканчивались такие формы правления, при которых люди становились столь коррумпированными, что уже не были способны воспринимать иного правления, кроме деспотического" [10, с. б8].
Что же касается реализации свободы слова, то характерна следующая ситуация: всякий раз (хотя случается это достаточно редко), когда в радио- или телевизионном эфире внятно и доказательно критикуется исполнительная власть, причем не принадлежащими к коммунистической оппозиции людьми, ведущий заключает передачу словами: "Но главное - это то, что сегодня, говоря все это, мы не оказываемся в ГУЛАГе". Поставленный таким образом акцент вытесняет на периферию сознания вопрос о смысле данной свободы - механизме обратной связи между властью и обществом.
"Надежность" же гарантий данной свободы особенно наглядно проявляется в "судьбоносные" периоды' народного "волеизъявления. В последнее время претензии по поводу "приватизации" СМИ крупным капиталом стали парироваться тезисом об обеспечении плюрализма разнонаправленностью эгоистических интересов собственников масс-медиа, подтверждением чему, мол, являются банковские информационные войны. Однако в такой аргументации как бы не учитывается общность генетического происхождения российского капитала и его заинтересованность в несменяемости власти. И как только затрагивается этот фундаментальный интерес, разногласия откладываются в сторону вместе с плюрализмом.
Все это имеет отношение к другой из провозглашенных реализованными ценности -свободе политического выбора. В свое время президент США Вильсон указывал на политическую коррупцию как на основную угрозу среднему классу и стабильному порядку: если законы не защищают слабых от сокрушения сильными, а граждане осознают, что соперничающие партии субсидируются одними и теми же людьми, то граждане приходят к выводу о бесполезности апеллирования к любой из них [4]. В России же власть даже не скрывала (постфактум), что и некоторые из кандидатов в президенты, и основные соперники на региональных выборах финансировались прак-
тячески из одних рук - лояльными ей коммерческими структурами. Это выдавалось общестэу за содействующий стабильности позитивный факт и, судя по всему, должно было продемонстрировать могущество и управленческий талант тогдашнего руководителя администрации Президента - А. Чубайса. И это при том, что он же является одним из главных соучредителей "Фонда защиты среднего класса"... . Похоже, подобное будет практиковаться и в ближайшей политической перспективе. Это тем более серьезно, что касается и тех, кто провозглашает себя "демократической оппозицией". Так, трудно не заметить совпадение частого и гораздо более позитивного освещения в эфире деятельности "демократической оппозиции" с положительной оценкой, которую публично дал способности ее лидера обеспечить "преемственность" Б. Березовский. Получается, что "олигархи" (о поддержке публично заявил и глава "Медиа-Мост" В. Гусинский), более всего заинтересованные в сохранении status quo, увидели силу, способную удовлетворить их интерес, в... "демократической оппозиции", основные претензии которой к нынешней власти были связаны с проведенной известным образом приватизацией. Но парадокса здесь нет. Во-первых, лидер "демократической оппозиции" Г. Явлинский уже неоднократно высказывал публично идею о том, что как бы "плохо" ни была проведена приватизация, ее пересмотр не рационален, главное - дальше действовать в интересах большинства.
Идея "подведения черты" имеет свой смысл, но возникает несколько вопросов. Так, в соответствии с Гражданским кодексом сделки, совершенные с существенными нарушениями закона, подлежат расторжению. Сегодня этого не происходит исключительно в силу отсутствия в стране действительно независимого правосудия. И обеспечить status quo можно, лишь соблюдая "преемственность" и в отношении к правосудию. Такая коллизия разрешима без грубого попрания закона при наличии в обществе готовности вновь начать жизнь с "чистого листа". Но и в этом случае требуется законодательное оформление такого решения. Если же не будет общественного согласия на то, чтобы безусловно рентабельные и стратегически значимые для экономики страны предприятия в условиях жесточайшего экономического кризиса оставались в руках незаконных владельцев, "демократическая оппозиция" окажется в ситуации, когда уже ради ее - "гаранта стабильности" - сохранения у власти будет попираться демократия.
Во-вторых, в 1998 году на мартовском съезде "Яблока" его лидер заявил, что не стоит в борьбе с нынешней системой рассчитывать на финансовую поддержку мелкого бизнеса - он слишком слаб. Скорее сами олигархи, которых тяготит нынешняя нестабильность, предпочтут рискованным сверхприбылям демократическую социально-рыночную систему [II]. Однако если с первой частью утверждения можно согласиться, то вторая, кажется сомнительной.
Действительно, в свое время Ф. Рузвельт, заявлявший приоритетом своей политики баланс интересов, был поддержан частью крупнейшего американского бизнеса. Но тогда опасность потерять все была весьма реальной: в Европе набирали силу фашизм и коммунистический тоталитаризм, а американское общество имело позитивную историческую память относительно вооруженной защиты своих интересов и реальный доступ к оружию. Нынешняя же ситуация в России характеризуется, по оценкам специалистов, в целом низким протестным потенциалом и его "очаговостью". В общественное сознание внедрен тезис об исчерпании Россией лимита социальных потрясений. Значительная часть капиталов находится за рубежом. Поэтому причины, по которым российские "олигархи" уже сегодня могли бы "дозреть" до серьезного пересмотра своих роли и места, не кажутся столь уж очевидными.
Более существенным представляется то, что в отличие от рядовых избирателей крупный капитал оценивает не декларации, а реальную деятельность. Основной же претензией, предъявляемой частью специалистов к двум инициативно разработанным фракцией "Яблоко" проектам законов, касающихся стратегических вопросов экономического развития страны — бюджета и природных ресурсов, является не просто недостаточно жесткая регламентация деятельности исполнительной власти, но создание новых механизмов для произвольных решений 2 .
Позитивным объяснением такой ситуации могло бы стать предположение, что "Яблоко", декларирующее принцип "честности в политике", закладывает подобную "свободу маневра" для правительства в расчете на свой приход к управлению страной. Однако известно, что основной чертой западной правовой и политической культуры является безусловный расчет на "худший", а не на "лучший" случай. И именно такой подход провозглашало "Яблоко" в момент своего основания, отвергая с этих позиций проект Конституции 1993 года. Подобная эволюция взглядов "демократической оппозиции", по-видимому, и позволяет крупному капиталу связывать с ней свой интерес в "преемственности".
Таким образом, не приходится говорить о реализации значимых для среднего класса ценностей в ситуации:
- тотального контроля власти и криминала над частными и государственными предприятиями, обусловленного вынужденным нарушением закона практически всеми участниками хозяйственной деятельности;
- отсутствия реальной независимости у судебной системы;
- монополизации СМИ исполнительной властью и вскормленным ею крупным капиталом;
- нынешнего избирательного законодательства, превращающего выборы в состязание "денежных мешков".
"Законопослушность" и "политический консерватизм" в современной российской интерпретации
Существенное влияние на представления и поведение индивидуумов, инденти-фицирующих себя со средним классом, оказывает получаемая ими через СМИ информация о присущих "настоящему" среднему классу чертах. Со ссылками на западное общество педалируются такие качества среднего класса, как его законопослушность, ориентация на собственные силы и политический консерватизм. Однако в транслируемых СМИ интерпретациях эти характеристики либо искажаются, либо используются без привязки к историческому контексту.
Так, частое упоминание законопослушности не сопровождается адекватной по объему и полноте информацией о выработанных западной цивилизацией механизмах контроля общества за властью, т.е. о том, что делает законопослушание рациональным. Напротив, всякий внешний для исполнительной власти контроль интерпретируется СМИ исключительно как конфронтационное действие, направленное на дискредитацию реформ и реформаторов.
Но тогда под законопослушностью подразумевается вовсе не следование формальному закону, а покорность законам негласным. Главный .признак такой "законопослушности" - неучастие в акциях протеста, особенно с "политическими требованиями". Отсюда - извиняющийся тон протестующих бюджетников: "Уж если мы (надо понимать - "такие законопослушные") вышли, то...". А ведь времена, когда средний класс освобождался от сдерживающих его пут, вовсе не были пасторальной картинкой. Интерпретируемая таким образом "законопослушность" среднего класса является к тому же антитезой рабочему движению. Хотя именно сильное рабочее движение и связанные с ним политические партии в аналогичных российской ситуациях сыграли основную роль в превращении изначально дихотомичных обществ в "общества среднего класса" [12, 13]. Что же касается ориентации среднего класса на
самообеспечение, то она по понятным в ситуации перманентного бюджетного кризиса причинам интерпретируется в первую очередь как его собственная незаинтересованность в помощи со стороны государства и следующие из этого социальные безучастность и эгоизм.
На самом же деле, если стремление опираться на свои силы как ценность у среднего класса сохранялось всегда, то его взгляды на функции государства эволюционировали вместе с меняющимися условиями жизни. Когда исповедуемого пуританами "жизненного метода" было достаточно для обеспечения приемлемого уровня жизни, они способствовали ужесточению законодательства о бедных. Когда же большинство среднего класса превратилось в социально незащищенных наемных работников, роль государства в обеспечении социальных гарантий была серьезно пересмотрена. Причем важно, что идеологический сдвиг в сторону более социального государства произошел гораздо раньше, чем для этого возникли материальные условия. Так, еще в 1931 году Рузвельт (тогда губернатор) заявил, что правительству необходимо вменить в обязанность спасение от голода и нищеты тех граждан, которые сейчас не в состоянии содержать себя, а в 1933 году основой его "нового курса" стала национальная кампания по обеспечению народа работой. И в Англии концептуальный фундамент "английского социализма" — план Бевериджа — был создан и получил беспрецедентно широкое обсуждение и поддержку в обществе в 1942-1945 годах [14].
Неверно говорить и об однозначно безучастном (или даже неприязненном) отношении среднего класса к менее багополучным слоям. В XVII веке К. Мэзер называл одним из главных пороков Старого Света, побудивших пуритан к переселению, "отношение к людям, особенно бедным, как к тяжкому бремени". И Кодекс Новой Англии от 1650 года говорит о том, что американские законодатели понимали обязанности общества в отношении своих членов гораздо шире и возвышеннее, нежели европейские законодатели того времени. В штатах Новой Англии, например, бедняки были на полном обеспечении общества с момента его возникновения [15]. В 70-е годы XX столетия Хатберу приходится убеждать английский средний класс в том, что тот не сдвигает своим бытием рабочий класс вниз, и доказывать, что, скорее, верно обратное. Тем не менее уже в конце 80-х годов исследователи обнаруживают, что сочувствие в обществе к более бедным слоям растет и имеется большее желание платить необходимые для их нужд налоги, чем это было в 70-х годах [16].
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
