26519-1 (759071), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

Британия: возвращение к себе. Нельзя сказать, что британцам просто повезло. Им пришлось потратить немало сил, максимально мобилизовать сдержанность, самоконтроль и прагматизм, чтобы избежать опасных искушений отбросить старые, «отжившие» политические структуры и заменить их новыми. В результате новые структуры несли как бы двойную нагрузку: реализовывали те функции, к которым они предназначены, и те, которые осуществлялись разрушенными структурами, но о которых система «помнит». Получилось своеобразное явление дедифференциации.

Подобного рода искушение возникло в результате политического кризиса, спровоцированного попытками Карла I править единолично и абсолютно. И хотя в июне 1642 года король признал конституционный принцип разделения полномочий между тремя «состояниями» — королем, лордами и общинами — в «Ответе на 19 предложений парламента» ¹⁴, инерция конфронтации была столь велика, что разразилась гражданская война.

Осмысляя истоки Великого Бунта, Ф. Хантон в «Трактате о монархии» (1643) обратил внимание на то, что при конфликте между конституционными властями — королем и парламентом — ни одна из этих властей не может претендовать на его разрешение, ибо это означало бы претензию на абсолютную роль. «В этом случае, который выходит за рамки конституции,— писал Хантон,— необходима апелляция к обществу, как если бы никакой конституции вовсе не существовало» ¹⁵. Прямая демократия становится тем самым не только возможной, но фактически неизбежной.

Отсутствие конституции — следствие революционного разрушения политической системы. Ее восстановление во всей полноте и немедленно было невозможно. Требовалось начинать как бы заново, используя простейшие, примитивнейшие формы. Такими формами явились самодеспотизация, завоевание Британии революционной армией во главе с Кромвелем и одновременно «апелляция к обществу». После решительной военной победы «армии святых» первые дни 1649 года стали моментом создания республики как бы на пустом месте. 4 января «охвостье» парламента заявило, что «народ является источником всей справедливой власти». После этого был учрежден Высокий суд над Карлом Стюартом. 27 января был вынесен смертный приговор и через три дня приведен в исполнение. 17 марта формально упразднено само королевское звание. Еще через два дня ликвидирована палата лордов. Фактическое разрушение республики или политической системы теперь и формально оказалось признанным. Началась фаза воссоздания.

21 марта 1649 года «охвостье» парламента издало «Декларацию, выражающую основы его последних обсуждений и устанавливающую нынешнее правление в виде свободного государства (free State)*. Формула «свободное государство» употреблялась в английском политическом дискурсе того времени в значении простой или прямой демократии. Теперь республика рассматривалась не с вершины достигнутой «осенью средневековья» сложной смеси обычного права и юридической схоластики, а с примитивного уровня tabula rasa современности с ее идеальными и пока довольно бедными абстракциями естественного права и здравого смысла. Исходным моментом нового британского республикализма стали народный суверенитет и прямая демократия тех, кто вооруженной рукой революционера взял власть.

Дальнейший ход политической жизни, несомненные способности и чувство ответственности людей, оказавшихся у власти, привели к тому, что новая республика как бы спонтанно начала воспроизводить рациональные черты республики старой. К счастью, английские «святые» оказались прагматичнее континентальных строителей «новых иерусалимов» Дж. Савонаролы, Яна Матиса и Яна Бекельза, не стали бороться за идеальное «совершенство» своей новой республики, а допустили ее компромиссную самореставрацию в старую. В ходе постепенного усложнения политической системы еще при Кромвеле, а затем при Стюартах воспроизводились старые и создавались новые институты. Наконец, после Славной революции 1688 года прежняя конституция трех властей — короля, лордов и общин — восстановилась в новой, более последовательной и рациональной форме. Представительная власть общин трансформировалась в законодательную. И хотя она номинально делилась с королем, прежняя верховная власть суверена ограничивалась исполнительной властью. Восстановилась вся система независимой судебной власти — от мировых судов до высшей инстанции в виде палаты лордов.

Этот опыт позволил Дж. Локку, а за ним Ш. Монтескье сформулировать и обосновать фундаментальные для современной демократии принципы разделения властей или, по выражению А. Янова, изобрести демократию ¹⁶. Открытие Монтескье заключалось в том, что старую схему смешения вертикально соотносимых форм правления — монархии, аристократии и демократии — он дополнил последовательным проведением идеи функциональной специализации власти. Эта идея была с блеском использована в Новом Свете.

Новый Свет: хорошо усвоенное старое. Британский политический опыт и его теоретическое осмысление послужили основой для становления республиканизма в Северной Америке. Реализация политической утопии в Новом Свете стала возможной благодаря тому, что вобравшая в себя уроки истории политическая мысль смогла прагматически приземлить и придать жизненную основательность «третьей британской революции». Отцы-основатели североамериканской республики не были людьми утопически ограниченными. В своем прагматизме они пошли дальше республиканцев кромвелевской эпохи. Еще «до бостонского чаепития» ¹⁷ поборникам американской независимости была ясна нелепость разрушения политической системы до основания, чтобы строить совершенно новое, идеальное здание республики. Гораздо более привлекательной была идея замены отдельных блоков политической системы на функционально эквивалентные, но более рациональные и совершенные, а также выявления более четких, ясных и рациональных связей между отдельными блоками. Такому подходу способствовали два обстоятельства: высокий уровень образования и уважения к теории политики, а также навыки свободных британцев, сохраненные и преумноженные в Новом Свете вопреки противодействию властей.

Не возникало и проблемы, что брать за образец — то, что было проверено практикой. Здесь прагматика (понимание обреченности и бессмысленности любых книжных или внешних образцов) была удачно подкреплена теорией: британская политическая система при всем недовольстве правлением Георга III признавалась не просто наиболее совершенной из всех существующих в Европе, но и наиболее близкой к республиканскому образцу. Характерно, что в своей «Защите конституции правительства США» (1787) будущий второй президент страны Дж. Адаме писал: «Конституция Англии — это на деле республика и как таковая всегда рассматривалась иностранцами и наиболее учеными и просвещенными англичанами». Британию американский политик называл монархической республикой и подчеркивал: «Ограниченная монархия, особенно когда она ограничена двумя независимыми ветвями — аристократической и демократической властями, коренящимися в конституции, по праву может носить это имя» ¹⁸. С республикой связывал Адаме господство права, когда писал в 1776 году: «Самое точное определение республики — это «"империя законов, но не людей"» ¹⁹, склоняясь, по сути дела, к венецианской версии республики.

На первых порах, однако, при создании американской республики возобладала флорентийская модель. Энтузиазм борьбы за независимость дал простор республиканским добродетелям. Однако и здесь удалось избежать крайностей. Об институциональной стороне не забывали, чтобы не возникло ненужных разрушений политической системы. Те институты самоуправления колоний, судебной системы, которые существовали к моменту провозглашения независимости, были сохранены. Предпринимались усилия по созданию институтов, необходимых для восполнения недостающих и/или выпавших в результате провозглашения независимости блоков, прежде всего центральной исполнительной и законодательной власти. При этом отцы-основатели США намеренно не навязывали ни штатам, ни отдельным общинам единообразной схемы, а полагались на инициативу граждан. Они справедливо считали, что это не только позволит улучшить процесс отбора наиболее совершенных политических форм, но и будет способствовать проявлению и выявлению республиканских добродетелей. Издержки флорентийского подхода со временем становились все яснее, что заставило Дж. Вашингтона признаться: «Мы, пожалуй, были слишком хорошего мнения о человеческой природе, когда формировали нашу конфедерацию» ²⁰. Произошел поворот к венецианской модели с ее упором на политический и юридический формализм и с известными чертами аристократического синдрома.

Такой поворот курса во второй половине 80-х годов XVIII века был сопряжен с жесткой рационализацией и упрощением концепта республики, с переносом центра тяжести на формальную сторону структурной рациональности политического устройства. Его осуществили федералисты, противопоставившие свой революционный прагматизм довольно разнородной группе ²¹ оппонентов. В политической полемике их уничижительно назвали «антифедералистами» (ср. наших «антиреформаторов»), хотя в эту группу попали совсем разные люди — «классические республиканцы» ²², либералы ²³, а также сельские популисты ²⁴, если учитывать только наиболее крупные группировки. Всех их в конечном счете объединяло нежелание или неспособность отринуть флорентийскую модель республики с ее упором на роль гражданских добродетелей и с немалой толикой демократизма.

Республика против демократии. Редуцируя политическую проблематику до «судьбоносного выбора» между правильным и неправильным, будущий четвертый президент США Дж. Мэдисон в 10-м номере «Федералиста» ²⁵ различал чистую демократию («общество, состоящее из небольшого количества граждан, собирающихся купно и осуществляющих правление лично») и республику («форму правления с использованием определенной системы представительства»). Здесь любопытен невольный, видимо, акцент на общество в случае демократии и на правление в случае республики. Сходным образом проведено различение и в 14-м номере «Федералиста»: «...при демократии народ собирается купно и осуществляет правление лично, тогда как в республике съезжаются и управляют страной его представители и уполномоченные на то лица» ²⁶.

Подобная трактовка республики, ее противопоставление демократии имеют свои преимущества. Схема легко проникает в обыденное сознание, склонное оперировать антитезами. В результате победы федералистов было осуществлено крупное историческое свершение — принята Конституция США. Доведя конституционный формализм до венецианского совершенства, они, по существу, исчерпали свою историческую миссию. Однако политическая инерция заставляла федералистов упрямо настаивать на резком противопоставлении республики и демократии. Надо сказать, что обстоятельства этому благоприятствовали. Французская революция, якобинский террор, разрушение политической системы до основания, чтобы через апелляцию к прямой демократии (народу, нации) начать с самого начала,— все это, естественно, придавало идее демократии ощутимый привкус примитивизма, разрушительности и деспотического своеволия. Характерны в этой связи рассуждения известного американского лексикографа и политика Н. Уэбстера. Он писал выдающемуся британскому философу Дж. Пристли: «Под демократией понимается правление, при котором законодательная власть осуществляется непосредственно всеми гражданами, как в прежние времена в Афинах и Риме. В нашей стране эта власть находится в руках не народа, а его представителей. Власть народа, по существу, ограничена непосредственным использованием права голоса. Отсюда ясное различие между формой правления у нас и в древних демократиях. Наша форма правления получила название республики или, скорее, представительной республики. Поэтому и слово «демократ» используется как синоним французского якобинца. ...Под республиканцами же мы понимаем друзей нашего представительного правления, которые полагают, что в государстве недопустимо никакое воздействие, которое не было бы санкционировано конституцией и законами» ²⁷.

Игра на поверхностных антитезах республики и демократии разбилась о глубоко укоренившееся в сознании американцев широкое представление о республике, плохо совместимое с упрощенной схемой централизованного представительства. В результате президент-федералист Дж. Адаме проиграл в 1800 году выборы демореспубликанцу Т. Джефферсону. Размышляя позднее, в 1819 году, о формуле Мэдисона, Адаме пришел к выводу: «Различение республики и демократии мистером Мэдисоном не может быть оправдано. Демократия на деле и есть республика, как дуб является деревом, а храм — зданием» ²⁸.

Демократия отвечает ударом. Постепенно концепт демократии реабилитируется и начинает теснить концепт республики. Интересные данные на этот счет приведены Р. Хансоном. Так, красноречивыми свидетель ами являются названия американских газет за шесть десятилетий (1790—1850 годы). В первые тридцать лет (1790—1820) зарегистрированы 170 газет, где в названии встречаются слова «республика», «демократия» или их производные. При этом только 16 (около 9%) использовали демократическую идентификацию. Второе тридцатилетие (1820—1850) ознаменовано тем, что уже большинство газет идентифицируются как демократические: 63%, или 101 газета. «Эта замечательная перемена, несомненно, была отражением возникновения неформальной (дословно: самозванной, self-styled) демократической партии,— делает вывод Хан-сон.— Однако основание было заложено раньше джефферсоновскими республиканцами и демореслубликанцами» ²⁹.

Дело было не только в высвобождении лишь временно скованного юридическим формализмом федералистов стихийного либерализма и демократизма американцев, но и в том, что концепты республики и демократии стали неоправданно сближать и даже отождествлять. Догматическое зацикливание федералистов на черно-белой оппозиции, упор на формалистскую венецианскую модель, пренебрежение многими демократическими аспектами республиканского наследия самим ходом вещей, логикой развертывания политического дискурса, т. е. даже без серьезных самостоятельных усилий оппонентов, привели к тому, что концепт демократии как бы перенял все разнообразие и богатство республиканизма, а концепт республики сохранил за собой лишь формально-процедурный каркас универсальной смешанной формы правления.

В конечном счете, оставляя в стороне многочисленные извивы противоборства-симбиоза республиканизма и демократии, включающие, например, появление двойников-соперников в виде популизма, народничества и т. п., можно признать, что понятие современной демократии, столь популярное ныне и в политологии, и в публицистике, фактически вобрало в себя основное содержание концепта республики. Дуб стал больше, чем деревом, храм — больше, чем зданием. Произошло отождествление понятий демократии и республики через концептное подобие синонимии. Это, естественно, также не могло не вызвать упрощений и вульгаризации, нанесших ущерб как одному, так и другому концепту. Логичным выходом стало возникновение в современной политической науке понятия полиархии ³⁰. С помощью этого понятия можно концептуализовывать современные плюралистические политии, которые отличаются как от простых демократий, так и от классических республиканских систем. Приметами полиархии становятся, с одной стороны, состязательность между группами интересов, с другой — высокая степень дифференцированности и специализированности институтов. Важными критериями полиархии являются также формальное ограничение права голоса и его практическое использование, а также общий уровень политического участия.

Характеристики

Список файлов доклада