26519-1 (759071), страница 2
Текст из файла (страница 2)
При панорамном взгляде на переходную эпоху бросаются в глаза дифференциация, усложнение политических систем. От перезревших, разбухших деспотий осуществляется переход к протоимпериям, держащимся силой вооруженной руки. Начинает вырисовываться пространство «вчинения» (im-perium) политического режима из властного центра. Это пространство постепенно заполняется коммуникационными цепями, а затем и сетями. Возникают бюрократия, регулярный и упорядоченный сбор налогов, архивы, письменная кодификация законов и установлении, судопроизводство и т. п. И наряду с ними продолжают развиваться и обогащаться демократические принципы и процедуры на самых разных уровнях — от куриальных собраний и встреч братств ветеранов до дискуссий в сенате. Наконец, возникает вертикальная теократическая составляющая, которая также обладает немалым демократическим потенциалом, ибо образуется вокруг стержня отношений «Вседержитель—народ», где любые правители, монархи или аристократы — всего лишь посредники в осуществлении Завета (ковенанта, договора), связи между народом и универсальным конституционным императивом горней державы.
Западноевропейская вертикаль. Христианская Европа осуществила важную новацию — создала политический порядок, который можно было бы охарактеризовать как вертикальную империю. В горизонтальном разрезе западный христианский мир в течение столетий представлял собой пространство политической раздробленности несмотря на безуспешные объединительные попытки Карла Великого, а затем некоторых властителей Священной Римской империи. При отсутствии горизонтального порядка вертикальная составляющая империи была в полной мере сохранена и даже укреплена. И дело здесь не только и не столько в роли католичества и папского престола, сколько в том, что на протяжении веков как безусловная политическая реальность воспринимался «империум» — унаследованная от Рима общая и высшая всеевропейская (всехристианская или католическая) власть, «мистическое тело», по определению средневековых юристов, которое в то же время было отправным моментом, источником построения политического и правового порядка в каждом отдельном королевстве, княжестве или городской коммуне. Властители здесь как бы брали на себя частичное осуществление «империума».
Противопоставление республики (политии) деспотии (патримониуму) не позволяло сохранявшим культурную преемственность европейцам признать варварские королевства республиками. Оросий отмечал, что готы не способны соблюдать законы из-за необузданного варварства, а потому никакая республика невозможна. Папа Григорий Великий в письме к ромейскому императору Фоке подчеркивал принципиальное различие между королями язычников (reges gentium) и императорами республик (reipublicae imperatores), поскольку первые господствуют над рабами, а императоры подлинных республик — над свободными 7.
Варварские королевства — образцы вторичной деспотизации — самими их создателями концептуализировались с заметно более низкой степенью рационализации в понятиях родовой (общинной) стихии. Вполне естественно, что обобщения высокого уровня абстракции (типа политической системы) попросту ускользали и воспринимались через высокоиндивидуализированные понятия — конкретные и осязаемые: королевство франков, датская марка, город св. Петра и т. п. Конечно, в отдельных национальных языках и политических традициях находились определенные компенсаторные решения. Однако в масштабах Западной Европы можно говорить, пожалуй, лишь о сохранении несколько упрощенного и редуцированного концепта республики в юридической латыни. Затем, в каролингские времена, республика начинает связываться преимущественно с субстанцией общего блага. Формальная же сторона обеспечивается властителем. Он придает республике политическую форму в виде заботы, управления, а также служения 8.
В средние века республикой, равно как и империей христиан, именовался весь западнохристианский мир, однако данное слово могло быть отнесено к любому сообществу и поселению 9. Именуются республиками и корпорации. В знаменитом студенческом гимне «Гаудеамус» об университете поется: «Да здравствует республика и те, кто в ней царит». Ремесленные цеха, купеческие гильдии, рыцарские ордена, монашеские братства и, особенно, республики ученых не просто наследовали демократический генотип, но совершенствовали его и обогащали многообразием форм организации, обычаев и традиций.
Понятие «политическая система» нашло эллинизированную форму «полития» с переводом аристотелевской «Политики» на латинский, осуществленным в середине XIII века Вильемом ван Мербеке. Одновременно с ним это слово ввели в употребление Альберт Великий и Фома Аквинский. Представитель следующего поколения схоластов Уильям Оккам не просто пользовался для обобщающей характеристики политической целостности словом «полития», но уже наметил тонкие различия: «Общество есть множество граждан, его населяющих, порядок коего называется политией» 10. Таким образом, при сохранении представления о политической целостности в ней вновь начинает прорисовываться цицероновское различение людского множества и его организации. Общество здесь еще слито с политией, но фактически уже намечены их последующие дифференциация и противопоставление — в качестве государства и гражданского общества.
Другая и в перспективе не менее важная особенность трактовки Оккамом понятия политии связана со стремлением отделить формы властвования частичные (исключающие какую-либо часть множества граждан) и неполные (использующие только отдельные привилегированные центры власти) от всеобщих и полных политии или республик. В этой связи оксфордский схоласт различал властвования королевское и политическое, а также подразделял последнее на властвования аристократическое и политическое в строгом смысле, чем предвосхитил позднейшую логику Ш. Монтескье, который среди недеспотических форм правления различал монархию и республику с подразделением последней на аристократическую и демократическую.
Италия: доблесть и расчет. Оккамовская логика использовалась и ранними итальянскими республиканцами. Развитие республиканского, а тем самым и демократического наследия осуществлялось благодаря рационализации смешанного правления, в частности путем разделения и балансирования различных аспектов политической системы. Это было связано с политикой итальянских городов-государств, с их концептуализацией как республик, самостоятельных и органичных политических тел 11. В этом контексте столкновение многообразных интересов, среди которых устремления монархов-узурпаторов были лишь одним из частных моментов, позволило сформулировать идею обобщенного интереса политического целого, или государственного расчета. В конечном счете оформилась оппозиция разномасштабных явлений: целостной республики и частичного монархического правления. Тем самым монархия оказывалась естественной и ограниченной (!) частью республики.
Отталкиваясь от противопоставления ограниченности монархии и безграничной всеобщности республики, Дж. Кавальканти подчеркивал изменчивость и ограниченность поведения и самой жизни властителя, тогда как республика устойчива. Сущность этой устойчивости составляет любовь к свободе, защита которой как раз и обеспечивается, как показал Ф, Гвиччардини, преимуществом, отдаваемым законам и общественным актам перед интересами частных лиц. Часто прилагательное субстантивировалось и говорилось вообще о «частных», под которыми в первую очередь понимались именно властители. Другим средством защиты устойчивости республики становятся участие граждан в политических делах, а также свободный политический образ жизни.
В то же время не отрицалось и значение частного интереса. За ним признавалась позитивная роль, если он может быть направлен на достижение общего блага. Более того, личная доблесть, предусмотрительность и жажда чести — качества, которыми обладают немногие, получали высокую оценку. Гвиччардини предлагал четко разделять тех, кто стремится к занятию выборных должностей и к служению республике (они должны обладать жаждой чести, но одновременно делать всю свою жизнь «прозрачной» для оценки сограждан), и тех, кто только голосует на выборах. Последних вовсе не должны отличать ни доблесть, ни стремление к чести (формально это должно выражаться в их отказе от занятия выборных должностей), однако это ограничение компенсируется полной дискретностью их частной жизни.
Подобная логика становится первым приближением к идее разделения властей и вообще признания полезности и функциональности структурной дифференциации внутри республики. Особенно серьезно эта тема разрабатывалась в связи с обобщением опыта Венецианской республики, наиболее устойчивой и формализованной политической системы не только Италии, но и всей тогдашней Европы. В этой связи в незавершенной, к сожалению, работе Д. Джаннотти «Книга о республике венецианцев» анализировалось вычленение четырех институциональных основ: Большого Совета, Совета Призванных, Коллегии и Дожа. Как бы параллельно, но в иной плоскости выделялась другая четверица, относящаяся к политическим функциям: образование должностей, обсуждение вопросов войны и мира, законотворчество и обжалование политических решений.
Одновременно с аналитическим выделением универсальных функций республики как политической системы итальянские теоретики обсуждали и вопрос о функциональной специфике этапов осуществления политики. Гвиччардини, озабоченный проблемой узурпации власти амбициозными «частными» и присвоением права принимать решения людьми, не обладающими доблестью, настаивал на необходимости различать функционально совершенно разные этапы политики: обсуждение и принятие решения. Первое открыто для «множества», второе — только для обладателей доблести и выборных должностей. Джаннотти пошел дальше, выделяя три стадии — обсуждение, выбор решения и его исполнение. В конечном счете именно подобные специализированные субсистемы и функции, как сказали бы современные исследователи, дают возможность ставить вопрос о характере их соединения, т. е. о том, что составляет основу разделения властей и конституции.
В итоге сформировались две концепции республики как смешанного правления, обобщавшие сильные стороны флорентийского и венецианского конституционного формализма. Одна концепция (условно ее можно назвать «флорентийской») заключалась в том, что само устройство республики должно быть таково, чтобы позволить доблести и другим республиканским добродетелям в полной мере служить политическому сообществу. Другая (условно — «венецианская») состояла в том, что республиканские институты должны нейтрализовать человеческие пороки и сделать действия людей необходимо полезными для политического сообщества.
Итальянский республиканизм дал импульс развитию идеи смешанного правления, а тем самым демократизма. Во всяком случае принципы территориальности, народного суверенитета и конституционности выражены здесь уже вполне отчетливо. В целом намечена и проблематика разделения властей, создания системы сдержек и противовесов. К сожалению, контрреформация с ее революционной редукцией политической практики привела к заметному спаду политической мысли в Италии.
На рубеже современности. Многовековой опыт не только Италии, но и других стран Западной Европы позволил осуществить длительную проработку и вызревание гражданской культуры (частного права) и норм «общественного договора» (правового процесса) в рамках корпоративных и территориальных автономий. Этот длительный и порой весьма болезненный процесс как раз и дал возможность Западной Европе в политическом отношении подготовиться к переходу в эпоху современности (модерна). В процессе этого перехода республика все больше воспринималась как форма политии, а гражданское общество — как его субстанция. Однако только к XVII веку эти различия проявились вполне отчетливо 12. Для Ж. Бодена республика — суверенное государство, т. е. не вся политическая система, а ее наиболее устойчивая структура, обеспечивающая целостность и, главное, управляемость. Наиболее отчетливо сформулировал соотношение общества как материи и республики как формы С. Пуфендорф. Отсюда через осуществленный X. Вольфом анализ формы республики, т. е. уже через форму форм (монархия, аристократия, демократия и «смешанная республика»), протягивается линия к формированию понятия политического режима и, в частности, к различению смешанно-республиканского и чисто демократического режимов.
Переход к современной эпохе в политике связан со становлением суверенитета — окончательным разделением «империума» на ряд суверенитетов 13. Абсолютистские королевства стали важным двигателем этого процесса. Распад единого сакрального порядка в результате Реформации, утверждение принципа «чья земля, того и вера» позволили ряду монархов претендовать на соединение в своих руках и горизонтальной, и вертикальной составляющих политической организации, на абсолютную власть в своих территориальных политических системах, которые одновременно являли собой и последние империи, и первые нации-государства.
Современная эпоха характеризуется созданием принципиально нового типа политических систем — суверенных территориальных государств или наций-государств. Возникает единая национальная территория. Самоопределение осуществляется прежде всего за счет установления границ; в то же время перегородки между внутренними территориями (графствами, марками и т. п.), между сословиями и корпорациями становятся прозрачными и проницаемыми. Возникает единое гражданское общество, а вместе с ним масса граждан. Прежние сословные и корпоративные привилегии и свободы становятся «естественными» правами человека и гражданскими свободами. Появляются новые скрепы политических систем: территориальные границы, однородный правовой режим внутри них, масса соотечественников и единое национальное гражданство.
Нации-государства как бы замыкаются в себе, но это квазизамкнутость, принципиально отличная от замкнутости архаичных систем. Там в расчет принимался только внутренний порядок, покоящийся на родовом этосе. Внешний мир был чужд по определению: и враги, и друзья были равно «гостями», чужаками. Здесь четкая, юридически значимая граница позволяла рационально организовывать взаимоотношения политической системы и среды, отчетливо различать не только своих и чужих, но и своих среди чужих, чужих среди своих, т. е. врагов, соперников, попутчиков, союзников, друзей, что создавало основу для формирования целой гаммы разнообразных и рационально организованных отношений с внешним миром. Так возникла самостоятельная область внешней политики, противостоящая внутренней, но в то же время разделяющая с ней общие системные характеристики. Благодаря отчетливому оформлению суверенитета, различению внешней и внутренней политики начала складываться система международных отношений. Возникли так называемая «Вестфальская система», а за ней и последующие поколения международных политических систем.
Процесс консолидации политических систем эпохи современности (модерна) принято называть политической модернизацией. Этот процесс проявляется по-разному. Трудно назвать страну, где бы этот процесс шел совершенно равномерно и без сбоев. Пожалуй, наиболее гладким он был в Англии. Можно сказать, что этот процесс в целом существенно не прерывался и в примыкающих к ней областях Западной и Северной Европы. Однако опоясывающее эту зону полукольцо европейских владений Габсбургов и в целом территорий так называемого «второго издания крепостничества» стало регионом, где процесс не только пошел вспять, но и воспроизводилась прежняя европейская раздробленность без уже ставшей невозможной вертикали.
Вовлечение в процесс модернизации все новых и новых геополитических пространств, столкновение модернизаторских и контрмодернизаторских тенденций, различные уровни освоения наследия промежуточной эпохи отдельными политическими системами — все это привело к тому, что темпы и глубина модернизации оказались далеко не одинаковы в отдельных частях мира и даже Европы. Постепенной модернизации британского типа были противопоставлены ее более или менее форсированные версии, отличающиеся индивидуальным своеобразием.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
