23406-1 (735056), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Случай третий. “Покупатель” этого типа близок к первому по своей религиеведческой наивности, но также и ко второму благодаря своей ангажированности, но ангажированность эта более завуалированная. Он отстаивает интересы не какой-то конкретной религиозной группы, но скорее того, что в немецком языке называется Zeitgeist — “дух времени”, апеллируя к “прогрессивным ценностям” и занимаясь имиджмейкерством в связи с собственной персоной. Тем не менее границы между ним и представителем второго класса также не следует абсолютизировать: деятели других религий ценят и, вероятно, достаточно ощутимо возможности подобного “имиджмейкера” в стране, которая, как и другие, является для них территорией прозелитической деятельности.

Когда я высказал приведенные уже выше соображения относительно “диалога религий” на конференции “Этос глобального мира”(Москва, 1999), подвергнув детальной критике положения одного из ведущих “глобалистов” Г. Кюнга, видевшего одно из условий становления “планетарной цивилизации” (обратим внимание на созвучие этого выражения терминологии влиятельнейшего теософского движения New Age) в успехе так называемого суперэкуменизма , то наряду с обвинениями типа того, что моя позиция опасна как отрицание диалога между людьми вообще (будто помимо межрелигиозного другие виды диалогов невозможны!) или что такие, как я, мешают разрешению национально-религиозных конфликтов (будто прозелитизм в словесном обличье “межрелигиозного диалога” разрешению таковых конфликтов способствует!), мне было предъявлено еще одно, пожалуй наиболее интересное. На мое предположение, что участникам “диалога религий” прежде, чем “глобализировать” их единство, неплохо было бы рассмотреть степень совместимости их исходных “аксиоматик”, например, меру сочетаемости христианского теоцентризма и персонализма с буддийским отрицанием как Бога, так и человеческой личности, один из наших “живых классиков” возразил, что, говоря об “аксиоматиках”, я обнаруживаю свое полное непонимание феномена религии как такового, который заключается в мистическом опыте, а вовсе не в таких вторичных эпифеноменах, как “догматические различия”... Последние относятся к самому поверхностному слою религий, будучи делом схоластов, которые действительно всегда стремились к размежеванию друг с другом, тогда как слой глубинный есть мистический опыт, носители коего всегда могут друг с другом договориться. В подтверждение своих слов “классик” процитировал Апостола Павла, говаривавшего, оказывается, что “буква мертва”, а также — в качестве вполне сопоставимого с ним по авторитетности — тибетского далай-ламу, который в 1996 г., разъясняя, в чем суть ламаизма (“я сам присутствовал при этом в Швейцарии” — не преминул отметить для собравшейся аудитории “классик”), установил, что ее составляет “святая любовь в сердце, а метафизические теории, буддийские или христианские, — дело второстепенное”. Следовательно, завершил свой пассаж мой оппонент, “если Владимир Кириллович прав, далай-лама не понимал сущности религии. Либо, если он прав, то сциентист (т.е. я — В.Ш.) не способен увидеть сущность религии” .

Проблема была решена, таким образом, моим оппонентом в виде простого силлогизма: (1) моя позиция и позиция далай-ламы радикально расходятся и кто-то из нас должен заблуждаться; (2) далай-лама заблуждаться не может по определению, (3) ergo заблуждаться остается только мне (хотя бы уже потому, что я не далай-лама). Но надо сказать, что “живой классик” ошибся уже в самом первом пункте. Дело в том, что далай-лама никак не хуже меня знает, что то, что он умышленно называет “метафизическими теориями”, а на деле суть мировоззренческие основоположения религий — дело не только не второстепенное, но самое что ни на есть первостепенное, ибо “святая любовь в сердце” буддиста, для которого другие индивиды суть лишь фантомные продукты заблуждающегося сознания (любовь ведь может быть направлена только на кого-то другого, тогда как согласно основоположному для буддизма антиперсонализму другой является такой же иллюзией, как и я) и “святая любовь в сердце” христианина, для которого ближний — реальнейший образ Прообраза, икона Божия, разнятся никак не меньше, чем цветок в небе (популярнейший индийский образ фантомов) и цветок в саду. Однако далай-лама прекрасно понимает и то, что допущение этого реальнейшего различия помешает “работать” с христианами, которым внушается, что “все едино” и в то же время (в незаметном для простых душ противоречии с этим тезисом), что им было бы неплохо стать, не переставая быть христианами, заодно и буддистами, поскольку это значительно “современнее”, а задача религии, как им говорят их же верховные понтифики, в ее “осовременивании” — аджорнаменто (см. выше). Меня интересует, однако, в данном случае, “святая любовь” не в сердце далай-ламы, но моего оппонента-”классика” к самому далай-ламе. Интересует потому, что для него, человека далекого от любой религии, но близкого всем им одновременно , “диалог религий” есть способ воспитания нашего, как он писал в другом месте, “инфантильного верующего” в духе того “открытого общества” в мире религий, харизма которого открывается только в просвещенной Швейцарии через “преемника” Апостола Павла... далай-ламу.

3. Теперь, когда выяснено, что “диалог религий” относится к “призракам рынка” как прагматически используемым фикциям, позволяющим мистификаторам работать с различными классами “мистифицируемых”, среди которых можно, в свою очередь, дифференцировать чистых реципиентов и полуреципиентов-полумистификаторов, не представляет большого труда разоблачить и те “страшилки”, которые пытаются навязать противникам “диалога религий” его теоретики и практики. Этих “страшилок”, как было уже выяснено, в основном три, и они оказываются в одинаковой мере несостоятельными.

Обвинение противников “диалога религий” в обскурантизме несостоятельно потому, что противодействовать фикциям в любой области знания, следовательно и в религиеведении, является вовсе не обскурантизмом, но, наоборот, делом однозначно прогрессивным: без разоблачения псевдонаучных понятий (вспомним знаменитый “теплород”) никакая наука не могла бы ни на шаг двинуться вперед и оказывалась бы всегда в арьергарде мифотворчества. Обвинение в культурном изоляционизме также представляется неубедительным потому, что культура есть прежде всего языковой мир и отсутствие сопротивления языковым вирусам означало бы стагнацию культурного организма, а всякая стагнация есть, как известно, “болезнь к смерти”. Наконец, обвинение в нетолерантном эксклюзивизме отпадает вместе с первыми двумя: толерантность к агрессивным псевдопонятиям, лоббирование которых само, в свою очередь, меньше всего похоже на толератность, имеет самые разрушительные последствия и для любой области знания и для культуры.

Однако указанные “страшилки” не будут убедительными и в том случае, если мы подставим на место “диалога религий” реальный референт этого виртуального понятия, которым является прозелитизм нехристианских религий — как традиционных, так и модернистских — на исторической христианской конфессионально-культурной территории, использующий попытки религиозного синкретизма.

Обскурантизмом неприятие этого прозелитизма было бы в том только случае, если бы эти религии могли предложить современному европейцу что-то высшее в сравнении с тем, что он может получить от христианства. Дело, однако, обстоит иным образом, поскольку даже современный “агностик”, признающий хотя бы какие-то мировоззренческие ценности и имеющий хотя бы поверхностное представление об учениях различных религий, не может не признать, что высшее достижение европейской духовной культуры — идея “онтологической” уникальности, свободы и нравственной ответственности отдельной человеческой личности, равно как и глубинного единства всего человечества как целого, первостепенно важная для его выживания в настоящее время — имеет именно христианское происхождение, заложена именно в христианских догматах (начиная с догмата о тринитарном единстве Бога и завершая догматом об искуплении человеческого рода Сыном Божиим как его главой) и именно в них имеет свою “сакральную санкцию”. Поэтому любые возможные опыты “скрещивания” религии перфектного персонализма с любыми другими религиями “пониженного персоналистического содержания” (а таковыми в сравнении с христианством являются в различной степени все остальные) как по отдельности, так и со всеми вместе были бы в свете сказанного явлением вовсе не прогрессивным, но как раз движением назад.

Тоталитаризмом неприятие синкретизма различных религиозных мировоззрений является только в том случае, если тоталитаризмом или покушением на демократизм считать и приверженность основным логическим законам — тождества, противоречия и исключенного третьего. Так основной момент, который не может быть обойден ни в каких межрелигиозных отношениях, а именно, вера во Христа как во Второе Лицо Единого Триипостасного Бога, на которой основаны все остальные христианские догматы, находится в отношении взаимоисключения с Его трактовкой и в буддизме (как одной из бесчисленных манифестаций безличностного “космического Будды”), и в индуизме (как одной из многочисленных инкарнаций-аватар Вишну, являющегося, в свою очередь, одной из форм “анонимного Абсолюта”), и в исламе (как одного лишь из людей-пророков), и в иудаизме (как одного из лжепророков). Считать нетерпимостью представление о принципиальной непреодолимости этого “краеугольного барьера” — значит считать нетерпимостью также признание закона, согласно которому, например, для всякого высказывания А истинно лишь одно из двух: само А или не-А, но не то и другое вместе.

Не содержит в себе неприятие религиозного синкретизма и каких-либо элементов культурного изоляционизма. В самом деле, любому человеку, находящемуся в здравом уме, не придет в голову отрицать музыкальное наследие Моцарта на том только основании, что он входил в масонскую ложу, естественнонаучные прозрения Гете потому, что он был скорее пантеистом, чем теистом, а художественные достоинства “Анны Карениной” вследствие того, что ее автор увлекался очень маловразумительным “богосторительством”. Точно также нам ничто не мешает в признании и даже освоении великих философских, научных, риторических, поэтических, драматургических и других достижений культур Востока при дистанцировании от восточных религий. Во всяком случае не в большей степени, чем Отцам Церкви “языческая конфессиональность” неоплатоников могла помешать оценить и утилизовать достоинства неоплатонического философского дискурса, а великим христианским проповедникам — ораторское искусство эллинских учителей красноречия.

Разумеется, нам могут возразить, что отвержение “диалога религий” пусть не содержит рассмотренных отрицательных факторов теоретически, но может оправдывать подобные тенденции теми, кто к таковым склонен. На это возражение ответить еще легче, чем на все предыдущие: сама по себе религиеведческая позиция за “качество исполнителей” ответственности не несет, и если кому-то нравится, к примеру, “практиковать” некультурность или нетерпимость, то за это ответственность несет только он сам, но не религиеведческая теория .

Хотя настоящее сообщение было посвящено конкретной задаче демифологизации конкретного клише современного массового сознания, участники “Рождественских чтений” имеют право задать вопрос: не означает ли неприемлемость для христианина “диалога религий” необходимости отказа от каких-либо обсуждений мировоззренческих вопросов с нехристианами, от контактов с ними вообще и, следовательно, также от самой христианской миссионерской деятельности, которая вне этих обсуждений и контактов невозможна? Отвечу, что не означает, ибо признаю, что миссионерство заложено изначально в само христианское учение, как и последним словом Спасителя ученикам перед Его Вознесением было: “идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари. Кто будет веровать и креститься, спасен будет, а кто не будет веровать, осужден будет” (Марк 16: 15 — 16). Из этих слов также однозначно следует, что христианская миссия предполагает, во-первых, отсутствие каких-либо компромиссов в проповеди Евангелия как единственного спасительного откровения, не предполагающего никаких “синтезов” и “синкретизмов” с другими религиозными учениями, которые спасительными по цитированному тексту не являются и, во-вторых, трезвое отношение к свободе человеческого выбора, исключающее измерение успехов миссионерской деятельности статистическими показателями и, соответственно, также тот навязчивый прозелитизм, который в максимальной степени характерен для “рыночных” новых религий. При этом христианина не должен волновать и статистический успех нехристианских религий на христианских территориях, поскольку он также попускается, если учесть другие речения Евангелия (Марк 13 : 22), Божественным Промыслом для того, чтобы отделить пшеницу от плевел к концу времен. Христианскому миссионеру целесообразно делать свое дело, одновременно приспасабливаясь к уровню “рецептивности” своих реципиентов и в то же время не прибегая к каким-либо компромиссам в учении, при осознании того, что реально ко Христу может прийти только тот, кого привлечет Сам Отец Небесный (Иоанн 6 : 37), а не только аргументация проповедника. Специфика же настоящего времени состоит в том, что наиболее актуальным адресатом миссионерской деятельности должны сейчас считаться не столько носители нехристианских религий, сколько все возрастающая “расслабленная” часть того номинально христианского, но по-существу совершенно секуляризированного общества, чья духовная детериоризация порождает такие деформации, как “христианская йога”, “христианский дзэн”, “христианский даосизм” и т.п., которые противоречат даже не столько благочестию (о нем в данном случае и речи быть не может), сколько упоминавшимся выше основным законам рационального мышления.

Список литературы

1. В.К. Шохин, доктор философских наук. “Диалог религий”: виртуальное понятие и реальное значение

Характеристики

Список файлов реферата