19821-1 (735006)

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла

ВНЕШНИЙ МИР. «ЧУЖИЕ - СВОИ».

Можно представить, как выглядели в восприятии древнерусского человека его собственный город, семья, круг общения, т.е. те части социума, которые выступали для него в качестве «своих». Однако картина общественного устройства осталась бы не завершенной без выяснения образа «чужих», относительно которых определялись рассмотренные выше «свои». Оппозиция «свои - чужие» является одной из базовых в человеческом сознании. С ее помощью новорожденный человек производит первую ориентацию в мире; в далекой древности противопоставление «своих» «чужим» послужило первым шагом к развитию самосознания вида homo sapiens. Историческое развитие человечества дает самые разнообразные примеры воплощения этой оппозиции в социальной психологии. Неповторимыми чертами своеобразия обладает образ внешнего мира, представления о «чужих», эпохи раннего русского средневековья.

Подобно тому, как объем понятия «свои» бывает разным в различных случаях - от своих домочадцев до жителей одной волости, точно так же многомерно и представление о «чужих». Для ориентировки наметим три уровня восприятия этого понятия: 1) «чужие» - население других русских земель относительно своих сограждан; 2) «чужие» - иноплеменники, с которыми приходилось сталкиваться в реальной жизни; 3) «чужие» - полумифическое население дальних неведомых стран, о которых слыхали от редких путешественников или читали.

Свои «чужие». Вопрос об отношении к населению чужих земель-волостей тесно связан с проблемой осознания единства Руси. Как известно, в XII веке русские земли не составляли единого монолитного государства. В то же время, они не были абсолютно независимыми и невзаимосвязанными политическими образованьями. Поэтому и развитие идей относительно этого предмета носило двойственный характер. В общественном сознании существовали две противоречащие друг другу тенденции.

Одна из них является, по сути, отражением сепаратистских устремлений русских земель, стремящихся к самостоятельности. Постоянные межгородские столкновения, ссоры князей, т.е. сама общественно-политическая ситуация предполагала осознание каждой волостью своей «самости». Повседневная жизнь диктовала свои установки. Города-государства боролись друг с другом: руками своих князей плели политические интриги, выступали друг против друга гражданскими ополчениями. Новгород боролся против гегемонии Киева, Владимир против «старых» Ростова и Суздаля и пр. Действительность чаще всего актуализировала в сознании тот уровень оппозиции «свои - чужие», где в роли «своего» пространства выступала не Русская земля, а родной город. У древнерусского горожанина было более чем достаточно причин относится к другим городам не только как к чужим, но, иногда, и как к врагам, не предаваясь размышлениям о теоретическом братстве и единстве. Картина социального мира, свойственная типичному представителю древнерусского общества была замкнута в рамки его собственной земли-волости. По удачной формулировке В.П.Даркевича «Природной хаотической дикости противостояло архитектурно организованное, очеловеченное, окультуренное пространчтво, упорядоченный и одомашненный мир, где обитаттелям не грозит опастность, где они всегда среди своих». Как было замечено еще В.И.Сергеевичем, свод по Русской Правде не идет в чужую землю. Зримым воплощением замкнутости «своего» пространства была городская стена. По мнению А.Ю.Дворниченко, она выполняла не только функции утилитарного военно-инженерного сооружения, но и сакрального покрова, отделяющего «наш» мир от враждебного внешнего космоса. Помимо городской стены освоенное пространство мира имело в древнерусском общественном сознании еще ряд атрибутов, также исполнявших функцию сакральной защиты и символа групповой идентификации. Как было показано И.Я.Фрояновым, к их числу относились «кафедральные храмы, воздвигнутые в волостных центрах - средоточиях различных древнерусских земель, или городов-государств. Они приобрели огромное значение, будучи оплотом благоденствия и мира, символом суверенитета волостных общин». И.Я.Фроянов указывает на распространенный в Древней Руси обычай разорения в межволостных войнах храмов и монастырей противника. В нем проявились сохранившиеся в сознании древнерусского человека пережитки языческой ментальности, согласно представлениям которой - разрушить святилище врага - значит, лишить его покрова божьего и тем самым победить. Т.о. храм не просто вместилище вездесущего христианского Бога, но еще и средоточие магической, иррациональной силы той гражданской общины, на территории которой он находится. Данное воззрение настолько несовместимо с христианской доктриной, что не остается никакого сомнения в его языческом происхождении. Не менее важным атрибутом упорядоченности и защищенности «своего» мира было наличие князя - вождя, нарядника, судьи и символа независимости, полноценности общины (см. III очерк). Общий взгляд на город как на сакрально организованное пространство был определен А.Ю.Дворниченко, по мнению которого «на Руси город рисовался его обитателям центром мироздания. Его возвышенное положение означало, что город – место, где " небеса встречаются с землей" ».

Будучи сплоченными социальными организмами, городовые волости выступают в русской истории в виде своеобразных коллективных личностей. Недаром в летописях нередки выражения: «сдумаше кыяны», «реша новгородьце» и пр. Обыденное сознание наделяет их различными характеристиками, часто иронического толка. Киевляне кричат новгородцам, пришедшим с Ярославом в 1016 году отвоевывать великокняжеский престол: «Вы! Плотницы суще! А приставимъ вы хоромъ рубити нашим». Утверждение, что они плотники (и, подразумевается, ничего больше - не воины) показалась новгородцам настолько обидным, что они сами потребовали у Ярослава начать битву на следующее же утро. В качестве «коллективных личностей» города-государства сменили на исторической арене древние племена. Летопись сохранила нам поговорку о радимичах: «Пищаньцы волчья хвоста бегают», произошедшую от того, что воевода князя Владимира по имени Волчий Хвост победил их у реки Пищаны. Когда речь шла о себе самом, конечно, образ складывался более привлекательный: предки киевлян - поляне, в изображении ПВЛ «бяху мужи мудрии и смыслении». «Чужие» древляне, вятичи и северяне представлены гораздо менее привлекательно: «живяху звериньским образом, живоуще скотьски» и т.п. Описывая впечатления путешествующего по Днепру апостола Андрея, якобы посетившего в незапамятные времена Русь, летописец рассказывает, что Андрей предрек славное будущее горам, на которых в последствии возникнет Киев, а потом посетил Новгородскую землю, где видел поразивший его обычай мытья в бане - «како ся мыют и хвощутся», о котором он поведал, возвратившись, домой в Рим. В том, как описано путешествие Андрея угадывается рука книжника-южанина - киевским горам предречена благодать, а новгородцы описаны с юмористической стороны. В «Слове о полку Игореве» говорится: «А мои ти куряни сведоми къмети: подъ трубами повити, подъ шеломы възлелеяны, конець копия въскормлени; пути имъь ведоми, яругы имъ знаеми, луци у нихъ напряжени, тули отворени, сабли изъострени. Сами скачють, акы серыи влъци въ поле, ищучи себе чти, а князю славе». Субъект этого красочного описания определен по городской принадлежности - «куряне».

В то же время, в древнерусской литературе активно пропагандировалась идея единения русских земель. Будучи оформлена через понятие братской/божественной любви (см. II очерк), она вошла в арсенал самых актуальных идеологических конструкций Древней Руси. Следы ее мы находим и в ПВЛ, в «Поучении» Владимира Мономаха, в «Слове о князьях». Ею проникнуто «Сказание о Борисе и Глебе». Выражение «Русская земля» достаточно часто встречается на страницах произведений древнерусской литературы. Объективная общность восточнославянского населения осознавалась древнерусскими мыслителями. Очевидна она была и на бытовом уровне (общность языка, схожесть обычаев и пр.). «А словеньский языкъ и роускый одно есть. От варягъ бо прозвашася роусью, а первое беша словене. Аще и поляне звахуся, но словеньскаа речь бе. Полями же прозвани быши, зане в поли седяхоу, а язык словенский имъ един». Но, как известно, осознание общности не всегда означает отсутствие вражды. Поэтому даже в русле этой тенденции население иных областей далеко не всегда воспринималось как «братья», соотечественники, хотя, в принципе, не было «чужым». Мстислав Владимирович после битвы его сборного войска с дружиной Ярослава в 1024 году рассуждает: «Кто сему не рад? Се лежит северянинъ, а се варягъ, а дружина своя цела», - не делая разницы между славянским племенем северян и скандинавами варягами. Сама практика частых широковещательных призывов к заботе об интересах всей Руси заставляет думать, что реальность была далека от пропагандируемого образца. Можно заметить, что о «Русской земле» говорится, как правило, в пассажах, имеющих яркую риторическую окраску, проникнутых пафосом. Очень часто «русская земля» «от конца до конца» поминается в «Памяти и похвале князю русскому Владимиру» Иакова Мниха и т.п. панегирических сочинениях.

И все же нельзя сказать, что в XI - XII вв. понятие «Русская земля» как воплощение представлений о едином общественном и территориальном образовании существовало лишь в книжной культуре, и было абсолютно безжизненно. Оказавшись в Палестине, игумен Даниил, автор «Хождения», чувствует себя там представителем всей Руси. В качестве «русьсуыя земли игумена» он предстает перед королем Балдуином. В лавре св. Саввы им были записаны для поминовения имена всех русских князей, начиная со Святополка Изяславича и далее, нисходя по лестнице старшинства, сколько вспомнил. Любечский съезд по летописи открывается торжественной речью: «Почто губим русьскую землю, сами на ся котору деюще, а половци землю нашю несуть розно и ради суть оже межю нами рати. Да ноне отселе имеемся въ едино сердце и блюдем Рускые земли». Т.е. осознание этнической принадлежности приходит в соприкосновении с иноплеменниками. У себя на Руси человек был «новгородцем», «киянином», «черниговцем» и мог спокойно в военном столкновении зарубить своего недалекого соседа, говорящего на том же языке. Но перед лицом внешней опасности или в далеком странствии приходило понимание общности, актуализировалась оппозиция «русские - чужеземцы». Впрочем, у книжника, воспарившего умом «под облакы», такое «соприкосновение» могло произойти и в мирное время у себя дома. Тогда, например, когда он читал описание неведомых «языков» в летописи. Можно согласиться с утверждением А.П.Моци, что «трудно представить высокое осознание своего единства смердами, сидящими (например) под Галичем и Псковом», однако следует уточнить, что верно оно только относительно тех «смердов», которые действительно «сидели» и только до тех пор, пока «сидели». Если такого смерда судьба заносила далеко от дома, то вряд ли разница между жителем (например) Чернигова и степняком-половцем осталась для него непонятна.

Иноземцы. Самым существенным признаком древнеславянского образа иноземца, истинно «чужого», ни при каких условиях не становящегося полностью «своим», было языковое отличие. Недаром те, чья речь понятна, обозначались словом «словенинъ» - " владеющий словом" . Соответственно тот, кто «по человечески», понятно, говорить не умеет - «немьць», т.е. " немой" .

Подробное описание народов мира, своеобразный «этнографический очерк», находим мы в начальной части Повести временных лет. Для достижения своей задачи автор летописи счел нужным сначала определить место Руси в ойкумене. По определению Ю.М.Лотмана, география «не воспринималась, как особая естественно-научная дисциплина, а скорее напоминала разновидность религиозно-утопической классификации». Классификация народов, осуществленная автором «Очерка», основывается на мифической библейской генеалогии, производящей три большие части человечества от сыновей Ноя - Сима, Хама и Иафета (Бытие. 10, 5). Возможно, источником этого описания послужил также еврейский хронограф середины X века «Книга Иосиппон», в основу которой был положен созданный в IV в. латинский перевод «Иудейских древностей» Иосифа Флавия. Большинство индоевропейских, а также финно-угорских народов, жителей западных и северных стран согласно этой классификации отнесены к «жребию Афетову». В их число включена и Русь.

Летописное повествование развивается одновременно в географической и временной плоскостях. Сначала летописец дает этнографическое описание самих славян. Затем по ходу рассказа о славянах пред мысленным взором читателя проходят образы различных народов - как современных, так и канувшие в Лету: болгары, угры, обры. Этим последним уделено особенно много внимания. Характеристика их весьма живописна: «В си же времена быша и обри иже ходиша на Арълия царя и мало его не яша. Си же обре воеваху на словенех и примучиша дулебы, сущая словены, и насилие творяху женам дулебским. Аще поехати будяше обрину, не дадяше въпрячи ни коня, ни вола, но веляше впрячи 3, или 4, или 5 ли жен в телегу о повести обрина. И тако мучаху дулебы. Быша бо обре телом велицы и оумом горди, и Богъ потреби я и помроша вси, и не остася ни единъ обринъ. Есть притъча в Руси и до сего дне: " Погибоша аки обре" ». После рассказа о славянских племенах и как бы в объяснение «странностей» их обычаев и поведения в «Очерке» следует еще одна теоретическая выкладка. Со ссылкой на Георгия Амартола летописец делит все народы на имеющие письменный закон и не имеющие такового. Последние, в свою очередь делятся на те, чьи неписаные обычаи казались средневековому православному монаху «приличными» и «неприличными». Их описание идет также по Амартолу, т.к. сам книжник лично, конечно, с этими народами незнаком. К «приличным» отнесены сирийцы «живоуще на конец земля». У них в качестве закона выступают обычаи их отцов: не заниматься ни любодеянием, ни прелюбодеянием, не красть, не клеветать, не убивать. Ничуть не хуже нравы бактриан, «глаголемии върахмане и островичи». Они из благочестия не едят мяса, не пьют вина, не творят блуда и никакого не делают зла вообще. Совсем по иному, по древнерусским представлениям, обстоят дела у соседей бактриан - индийцев. Они «убийстводеица, сквернотворяще и гневливи и паче естьества; въ нутренейший же стране ихъ человек ядуще и страньствующихъ оубиваху, паче же ядять яко пси». Столь же плохи халдейцы и вавилоняне, гилийцы, британцы и амазонки. Неприемлемость для летописца их обычаев заключается, в основном, в постыдности принятых у них норм сексуального общения. Халдейцы и вавилоняне вступают в половой контакт с матерями и с детьми братьев, убивают, совершают разнообразные бесстыдства, почитая их за добродетель. Гилийские женщины взяли на себя исполнение мужских обязанностей, и пользуются поэтому полной половой свободой. В Британии сосуществуют полиандрия и полигиния. А амазонки, «аки скотъ бесловесный», не имеют мужей. Один раз в год, ближе к весне, они выходят из своей земли и сочетаются с окрестными мужами. Этот выход они «мнят» как некое торжество или праздник. Зачав, они удаляются к себе. Если у них рождается девочка, «то взъдоять и прележне въспитают», а если мальчик - убивают. В этот список неведомых злодейских народов включены хорошо известные русскому человеку половцы, которые тем самым предстают как явление «всемирно-исторического» масштаба. Портрет их крайне непривлекателен: они «закон держать отецъ своихъ: кровь проливати, а хваляще о сихъ и ядуще мертвечину и всю нечисту - хомеки и сусолы; и поимають мачехи своя и ятрови и ины обычая отець своихъ творять». Через половцев в летописном рассказе мир нечестивых чужаков приведен в соприкосновение со «своим» миром. Это дало возможность летописцу провести противопоставление «свои - чужие» на самом высоком уровне: приведенный перечень «языков», увенчанный половцами, противопоставлен христианам. «Мы же, християне елико земель, иже веруют в святую Троицю и в едино крещенье, в едину веру, закон имам единъ, елико во Христа крестихомся и во Христа облекохомся».

Бытовая классификация чужаков строилась по преимуществу не по этническому признаку, а по религиозному. Основной характеристикой иноземца для русского человека была его конфессиональная принадлежность. Несмотря на сравнительно слабое проникновение христианства в повседневное мировоззрение населения Древней Руси, формирование образа врага как, прежде всего, неправославного к XI - XII вв. продвинулось уже довольно далеко. Это неудивительно. Психологически становление группового самосознания через противопоставление некой чуждой силе является самым простым и часто выступает в качестве начальной его формы (достаточно вспомнить современный иронический фразеологизм: «Против кого дружить будем?»). Поэтому, как правило, отношение к иноверцам было крайне отрицательным. Хорошее отзывы о чужих верах рассматривалось почти как религиозное преступление. Феодосий Печерский в своем «Поучении» наставляет князя Изяслава: «Не подобаеть же хвалити чюже веры. Аще ли хвалить кто чюжюю веру, то обретается свою веру хуля. Аще ли начьнеть непрестанно хвалити и свою и чюжюю, то обретается таковый двоверье держа, и близъ есть ереси. Ты же, чадо, такыхъ деяний блюдися, ни присвоися к нимъ, нъ бегай от нихъ, якоже можеши, и свою веру едину непрестанно хвали, подвизаяся въ ней добрыми делы». Устав Ярослава в законодательном порядке запрещал близкое (в особенности сексуальное) общение с иноверцами. Пребывание русской женщины с иудеем или мусульманином влекло за собой ответственность: «на иноверцех митрополиту 50 гривен, а рускую поняти в дом церковный» (ст. 19). Насколько более важным был признак вероисповедания по сравнению с признаком национальной принадлежности видно из 49 статьи УЯ, в которой не делается практической разницы между «своим» нехристем и иноплеменным: «С некрещеным, ни иноязычником, или от нашего языка будет с некрещеным, ведая ясть и пиет, митрополиту в вине». Как видно из этой же статьи с иноверцами запрещалось даже есть и пить. Об этом говорит и Феодосий: «своихъ же дочерей не даяи за не, не поимате у нихъ, ни брататися с ними, ни поклонитися, ни целовати его, ни с нимь въ одномъ съсуде ясти, ни пити, ни борошна ихъ поимати». Если же кто-то из иноверцев просит ради Бога дать им поесть или попить, то, во исполнение христианского долга, сделать это непременно нужно, но только что б посуда была их. Бытовую сценку религиозного шовинизма рисует нам Киево-Печерский патерик. Разговаривают два «медика» - «безмездный врач» монах Киево-Печерского монастыря Агапит и его светский коллега, армянин родом, «лечець» Владимира Мономаха. «Въпроси же блаженный: " Кто еси ты и коеа веры еси?" Лечець же рече к нему: " Не слышалъ ли еси мене, яко арменинъ есми?" Блаженный же рече к нему: " То како ты смелъ еси внити и осквернити келию мою и дръжати за грешную мою руку? Изыди от мене, иноверне и нечестиве!" Осрамленъ же бывъ арменинъ, отъиде». «Грешная» рука Агапита все же несоизмеримо «чище» руки иноверца. Даже сына армяно-григорианской церкви, канонические расхождения с которой у русской православной церкви невелики.

Характеристики

Тип файла документ

Документы такого типа открываются такими программами, как Microsoft Office Word на компьютерах Windows, Apple Pages на компьютерах Mac, Open Office - бесплатная альтернатива на различных платформах, в том числе Linux. Наиболее простым и современным решением будут Google документы, так как открываются онлайн без скачивания прямо в браузере на любой платформе. Существуют российские качественные аналоги, например от Яндекса.

Будьте внимательны на мобильных устройствах, так как там используются упрощённый функционал даже в официальном приложении от Microsoft, поэтому для просмотра скачивайте PDF-версию. А если нужно редактировать файл, то используйте оригинальный файл.

Файлы такого типа обычно разбиты на страницы, а текст может быть форматированным (жирный, курсив, выбор шрифта, таблицы и т.п.), а также в него можно добавлять изображения. Формат идеально подходит для рефератов, докладов и РПЗ курсовых проектов, которые необходимо распечатать. Кстати перед печатью также сохраняйте файл в PDF, так как принтер может начудить со шрифтами.

Список файлов реферата