11041-1 (709672), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Не все шло гладко; группы состояли из людей, и сложностей было много. Эти сложности возникали на различных уровнях систем. Некоторые неспособные индивидуумы были заметно озабочены внутриличностными проблемами, такими как личное горе со смертью многих товарищей, и другими такими внутрисистемными проблемами, которые не являлись первичными нарушениями отношений с их нынешним окружением. Можно было выказать им уважение и поддержку с помощью группы, но исследованием их нынешних взаимоотношений с группой вряд ли им можно было помочь, и им было предложено индивидуальное лечение одновременно с участием в общей программе. Также в некоторых рабочих группах, как и в терапевтических группах, возникли нерезультативность, ссоры, споры, дурное настроение и демонстративные уходы, и Фоукс с радостью принял мое приглашение стать консультантом ad hoc (на конкретный случай) по улаживанию конфликтов всякий раз, когда возникали кризис или неэффективность в рабочих группах, больших или малых. Иногда ему требовалось провести общую терапию группы, чтобы помочь группе перенести нарушения индивидуумов, но иногда нарушенной оказывалась только система группы. Я всегда помню его гордость тем, что он до завтрака уладил утреннюю спонтанную забастовку в сценической группе (художников и рабочих сцены), которая грозила срывом вечернего водевиля. Вместе с Бридгером он от терапевтических групп перешел к лечению в группах действия(action-groups).
Но теперь мы стали использовать группы для третьей цели - исследованию чужих кризисов и нерезультативности, какие они - клинические или административные, включают персонал или пациентов, или и то, и другое. Как только выявлялась проблема, собиралась группа ad hoc из всех заинтересованных и замешанных лиц, чтобы выяснить, что было не так. Почти всегда обнаруживалось, что за так называемым реальным событием (часто проектируемым на кого-нибудь из военного начальства) скрывались межличностные напряжения внутри группы. Таким образом мы осторожно заменяли слепую раздражающую иерархическую дисциплину без понимания на основанную на знании дисциплину здравого смысла.
Теперь, к 1946, Норфилд стал госпиталем нового типа, в котором и пациенты, и терапевтический персонал стремились совершенно новыми методами исследовать неосознанные напряжения, причиняющие страдания индивидуумам и малым группам, в которых они живут. Выглядело это - как Фоукс меня дразнил - в высшей степени хаотично, но оба отделения госпиталя реально действовали, эффективно и почти без неразрешенных внутренних напряжений. Это было ново и волнующе, хотя напряжения в масштабах всего госпиталя существовали, не все было гладко.
В большом сообществе многие из не-терапевтического военного персонала (управленческого, местного, ремонтного-хозяйственного и в меньшей степени секретарского) обладали низкой моралью. Некоторые открыто обижали пациентов, используя свои полномочия в вопросах работы или оборудования, и действительно, групповые обсуждения или деятельность, организованная пациентами, часто перекрывались, или противоречили, или сталкивались с желаниями, обязанностями или ожиданиями военного персонала. Персонал просто игнорировали, но в конце концов, это они, а не пациенты, были начальством. Лечение лечением, это верно, к пациентам следовало относиться мягко ввиду их болезни, но они должны были делать то, что им говорят; если что-то было не так, дело персонала было вмешаться, исправить положение и указать, как надо; пациентам не следует самим разбираться в неприятностях; дело зашло слишком далеко; это все психиатры. Мой офицер-начальник ясно дал понять, что его терпение на исходе, и я стал задумываться о судьбе Биона. Однако я решил не разделять его участь, как бы благородно это не было, и думал о том, как сохранить шаткие санкции на продолжение нашей работы. Я попытался не чувствовать себя слишком виноватым или черезчур правым и обиженным - правда, без большого успеха - и беспристрастно подумать о положении моего начальника. Почему он не мог контролировать свой персонал и поддержать нашу работу? Почему этот в других отношениях приятный, интеллигентный человек регулярно превращался в ограниченного, тупого, злобного и угрожающего? Почему его пугали все эти события? Потребовались усилия, чтобы я перестал быть зацикленным на себе и стал видеть, что у него тоже были проблемы. Он отвечал перед своим начальством, и он неизбежно был вместилищем всех жалоб и недовольства своего военного, административного и обслуживаещего персонала, которые я и другие, огражденные военным чином и медицинским авторитетом, попросту игнорировали или отметали как реакционные. Тем более ему как главе административной и местной иерархии госпиталя, отделенной и отличающейся от терапевтической иерархии, которую представлял я, высказывалось недовольство всех его военных подчиненных. Затем я осознал, что наши почти каждодневные споры касались неулаженных конфликтов не между им и мной как индивидуумами, а между системами более низкого порядка военного и терапевтического персонала, говорящими внутри нас. Эти напряжения между административной и медицинской подсистемами рассматривались всеми внутри подсистем как нюансы, темы не для открытого обсуждения и научного исследования, а для шумных споров или молчаливого противостояния. Таким образом это наши персоналы неосознанно желали видеть в нас лидеров, чтобы мы вели эти поединки от их имени; а мы даже не осознавали это. Итак, выявилась новая серия проблем. Как обеспечить возможность исследования конфликтов и путей их разрешения там, где они начинаются - между людьми нижних госпитальных систем? Как приобщить военный персонал нижнего порядка к нуждам терапевтического персонала нижнего порядка и пациентов? И обратно. Какие неосознанные представления каждая система выработала о другой? До какой степени системы вслепую обвиняли друг друга и насколько необъективно?
Однажды вечером я внезапно осознал , что надо было рассматривать сообщество в целом, весь персонал и всех пациентов, как нарушенную большую систему, нуждающуюся в лечении. Смогут ли все люди в ней начать принимать во внимание положение другого и ту пользу, которую может дать изучение сознательной и неосознанной выгоды, которую один приносит другому? Может ли все учреждение стать терапевтичным для всех? Ясно, что мы нуждались в общей культуре исследования, если мы собирались регулярно изучать, понимать, и возможно, разрешать напряжения и защитное использование ролей, неизбежных в любой тотальной системе. Теперь эта концепция сильно истасканна, и слово, которым я ее обозначил - Терапевтичное Сообщество - используется настолько широко, что почти потеряло смысл; но тогда это было ново, и по крайней мере для меня это было внезапным озарением, общим сдвигом концепции, новой точкой зрения на происходящее в госпитале. Также требовались новые инструменты исследования. На этом уровне системы - сообщество вцелом - технику изучения и вмешательства еще следовало разработать; даже сегодня споры о ней кажутся уместными. Но теперь в Норфилде отношения внутри персонала и отношения персонала и пациентов стали рассматриваться как законный материал для постоянного, действительного существенного, изучения, в то время, как до того рассматривались только отношения пациент-персонал, пациент-доктор и пациент-пациент. Эта попытка создать атмосферу уважения по отношению ко всем, и изучение всеобщих сложностей далеко отстояли от медицинской модели, согласно которой болезнь умело лечится в безличном индивидууме при безоговорочном врачебном сострадании и обслуживается клинически равнодушной и отделенной администрацией.
Мне бы хотелось иметь возможность объявить великие события в Норфилде результатом этой новой концепции, ибо и время, и атмосфера были подходящими. У Фоукса и его многочисленных практикантов всегда присутствовали на терапевтических группах няни - хотя только в качестве здоровых - и у Бридгера всегда определенный не-терапевтический персонал присутствовал на обсуждениях тематических групп(task-group). Но меня перевели на другую работу спустя несколько месяцев после прихода к понятию Терапевтичного Сообщества, и я сумел пожать только его первые плоды, хотя позднее в гражданской жизни у меня были другие возможности; и в 1946 я опубликовал эту идею в порядке рабочей гипотезы по настоянию Карла Менингера, который был очарован посещением Норфилда. В продолжение нескольких месяцев, когда я был там, военный персонал стал участвовать в исследовании конфликтных систем. Медленно, но верно они начали входить в кризисные группы и обсуждения на отделении, и затем в тематические группы и группы по интересам вместе с пациентами. Стало обычным видеть в группах, рядом с пациентами и психиатрами, чиновников канцелярии, сержантов из числа персонала, нянь из персонала сестры-хозяйки, секретарей, военных поваров, дневальных и сторожей, да, а иногда и моего офицера-начальника и его адъютантов. Многие поднимали личные вопросы о планах или жалобах, касающихся их работы, и обсуждали, как на них влияют другие, и их слушали. У меня были две поведенческие обучающие группы для персонала для исследования текущих профессиональных напряжений, одна для нянь и другая для персонала канцелярии, столовой и ремонтной службы. Реабилитационый офицер из трудового обмена (так как война закончилась и скоро начнется демобилизация) также посещал специальную группу. Ропоту, идеям и проблемам военного персонала был придан равный статус с проблемами всех остальных, и они все более воспринимались как люди, работающие в рамках узаконенных и неизбежных ролей и неминуемо влияющие на стеснения и свободы в целой системе. Теперь они участвовали в спорах и обсуждениях с другими пациентами, и пришли к осознанию их собственной общей полезности. Люди оригинального стиля и возможностей и профессиональных потребностей лучше всего признавались там, где была тенденция к существованию стереотипа чувствительных больных и черствого персонала.
Система высокого порядка как целое начинает исследовать свои напряжения и ей становится легче понять и следовательно санкционировать деятельность своих различных подсистем. Мой начальник из регулярной Армии стал принимать соответствующие почести от психиатров, посещавших Норфилд, но будет преувеличением сказать, что он стал чувствовать себя непринужденно. Естественно, все время возникали проблемы, требующие изучения. Когда я покидал Норфилд, не все из военного персонала были способны терпеть обсуждения затрагивающие их конфликты; но важнее то, что и у некоторых психиатров встречалось подобное сопротивление, они рассматривали неприятности персонала как не только неизбежные, но и допустимые, даже несмотря на то, что те сильно сказывались на неосознанных ролях, предоставленных их пациентам. Приятно было бы думать, что если бы мы продолжали работу над этой традиционной “трещиной” между терапевтическим и не-терапевтическим персоналом, она могла бы стать уже, но верить в это было бы глупо, да и претенциозно. Каждое сообщество требует и таинственными путями находит определенных людей, которые исполняют роль вместилища его консервативных желаний с одной стороны, и прогрессивных желаний с другой, и склонно нуждаться, создавать и поддерживать различные отколовшиеся секторы самого себя, на которые оно может различным образом проектировать зло, беспорядок, финансовую дисциплину, болезнь, нерезультативность, здоровье и невосприимчивость, и склонно в ненавязчивой манере поощрять их устраивать неприятности. Таким образом внутренние личностные конфликты социально овеществляются. В самом деле, разрешение таких социальных трещин, особенно поскольку пациенты могут служить воплощением детскости и беспомощности или персонал может служить воплощением ума и идей, является неизбежной существенной нескончаемой задачей в любом госпитальном сообществе, стремящемся быть терапевтичным. Но Норфилд продвинулся достаточно далеко в этом вопросе, и теперь я оставлю его, рассказав анекдот о том, как одна маленькая трещина была преодолена. Я с благодарностью вспоминаю, что в группе, собравшейся обсудить кризис по поводу съестных припасов, повар-капрал из числа персонала терпеливо объяснял сердитому рядовому солдату, что у меня, как у старшего офицера, нет возможности не делать еженедельной проверки ранцев моих пациентов и наличия личных ложек и ножей, или не критиковать его любимую медсестру за пренебрежение своим военным долгом, если она не проследила, чтобы его собственный потерянный нож был заменен. Выслушав капрала, солдат с симпатией повернулся ко мне и спросил, нравится ли мне проверять ранцы. Когда я сказал “Нет, но я должен”, он продолжал “И вы должны делать это качественно или у вас будут неприятности, так ведь? А если вы делаете это качественно, мы ненавидим вас, разве нет? Какая у вас дрянная работа.”
Определенные очевидные уроки второго Норфилдского эксперимента были ясны. Психиатрические пациенты больны как люди, но они не больны целиком. Их умения и здоровые части традиция требует игнорировать в повседневной жизни в госпитале в медицинской модели, сосредоточенной только на их больных частях. Правонарушения, нерадивость, клинические кризисы, зависимость и безответственность пациентов оказываются формами участия в госпитальных системах. Но, осмысленное участие пациентов в организации и управлениями делами в госпитале возможно. Дисциплина, опирающаяся на персонал, по большей части является бездумной, но она используется всякий раз, когда неприятности персонала становятся невыносимыми. Неприятности персонала неизбежны в психиатрии, и защита персонала от них склонна принимать жесткие формы. Неприятности персонала являются допустимыми и требуют регулярного исследования и лечения. Пациенты и персонал с молчаливого обоюдного согласия склонны искать и попадаться в ловушку раскола и проективной защиты против боли; здоровье и болезнь, добро и зло, сила и слабость, деятельность и беспомощность, ведущий и ведомый. Руководители организаций подвергаются неосознанному требованию персонала принять на себя ответственность и действовать от имени своего персонала. Группы, подгруппы, и целые сообщества склонны проектировать враждебность внешнему окружению и таким образом теряют возможность интуитивного проникновения (инсайта). Обсуждения в группе повышают культуру исследования, при которой человеческие качества легче признаются и находят понимание, и совместными усилиями разрешаются клинические кризисы и социальные расстройства. Госпитальное сообщество в целом может быть направлено против медицинской модели для людей в нем, даже если этой модели следуют неотступно, а болезни правильно лечат. Изменяя отношения персонала и пациентов, можно сделать госпиталь менее следующим такой модели и более терапевтичным для всех людей госпиталя, и при этом остается место для соответствующего применения медицинской модели. Для урока достаточно.
После Норфилда было проведено много других экспериментов с терапевтичными сообществами. Появилась объемистая литература, и при подготовке этой лекции, я был очень признателен Ричарду Томсону за обзор, который, я надеюсь, вскоре опубликуют. Он указывает, как и другие, что термин “терапевтичное сообщество” так широко и по-разному используется, что почти утратил свой смысл; он используется для описания различных ситуаций, некоторые из которых он цитирует:
Западноафриканская деревня Йоруба, школа, церковь, тюрьма, центр для наркоманов, программы социального попечения, общий госпиталь, /admissions units/, попечение гериатрического госпиталя, мир и, с намеком(by allusion), исправительные лагеря. То есть наблюдается повальное увлечение термином, и я не могу прояснить получившуюся неразбериху.
Своему значению тридцать лет спустя после Норфилда термин “терапевтичное сообщество” в большей мере обязан Максвелу Джонсу, чья новаторская работа, особенно с психопатами в Подразделении Социальной Реабилитации Белмонтского госпиталя, и объемные труды о его собственных правилах и практике, оказали большое влияние на других. Его личное умение как главы этого и других подразделений, совместно с его публикациями, принесли ему заслуженный статус, и если у меня и есть некоторые важные оговорки относительно некоторых моментов, которые он лелеет, я должен отметить свое восхищение его первопроходческими усилиями. Работа в США Гофмана и позднее Каудилла, социальных ученых, также оказала могучее влияние на докторов в вопросе принятия правильности рассмотрения высших социальных систем как целого, со своими собственными свойствами и законами; Стэнтон и Шварц детально продемонстрировали, что отношения персонала могут оказать массовой эффект на синдромы пациентов, которые не отслеживаются непсихологическим персоналом, следующим только медицинской модели. В нашей стране Р.Н.Рапопорт, другой социальный ученый, также проиллюстрировал, как изучение социальных систем может прояснить многие явления, которые в противном случае объяснялись бы болезнями пациентов. Тем не менее работы социальных ученых по изучению госпиталей как социальных систем не всегда фундаментальны; по существу они оказываются чисто негодующими или нетерпеливыми, или реформистскими в отношении поверхностных поведенческих явлений, но не действительно сочувственным исследованием более глубоких неосознанных потребностей и конфликтов. Плохо то, что здесь и там можно найти психиатров, пытающихся объяснять внутриличностные конфликты дефектами социальной структуры, а не ставить более болезненную задачу исследования многоличностных источников конфликтов, которые часто скрываются за обвинением социальной структуры. Критика структуры, похоже, часто просто привлекательный способ уйти от проблемы, проективная защита против исследования более болезненных запрятанных внутриличностных конфликтов. Затуманивание ролей персонала, пропагандируемое Максвелом Джонсом, кажется мне другим приемом избежать исследования конфликтов, чтобы допустить иллюзию невиновности персонала и непринятия ответственности, когда дело становится неприятным. Разве это не пример защиты спокойствия от преследующего беспокойства, страха нападок за активную и ясную позицию? Преследующее беспокойство является неизбежным в жизни группы, особенно у руководящих работников, как показал Эллиот Жакез; действительно различные беспокойства неизбежны в любых социальных отношениях, но они не могут быть решены умиротворением, они могут быть разрешены только действием. Лучше будет, если боязнь персонала исполнять необходимые, но непопулярные роли, будет вытащена на свет, открыто обсуждена и глубоко прочувствована всеми остальными, такими же людьми. Конечно неосознанные воображаемые роли всегда ищутся и предлагаются и вверху и внизу иерархии всех социальных систем, и конечно, они искажают узнавание реальных людей и их реальных ролей и таким образом препятствуют реалистичным отношениям. Но они требуют анализа, а не умиротворения через отречение от ролей. В Общих Госпиталях защита против беспокойства у персонала посредством успокоения и избегания или уменьшения ролей может много не означать (хотя работа Изабел Менциз говорит о том, что означает), но в психиатрических госпиталях, где эмоциональные вопросы является сутью работы, где переутомление может быть чрезмерным, и где преодоление беспокойства персоналом должно происходить повседневно, регулярное рассмотрение и разрешение преобладающих проективных воображаемых систем внутри групп кажется существенным для поддержания здоровья и пациентов, и персонала. Изменение социальной структуры и ролей под флагом снисхождения или демократии для смягчения проекций ставит под угрозу исследование проблем, которые возникают при попытках установления реальных взрослых отношений между людьми в существенных функциональных ролях.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
