73390 (702051), страница 5

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 5)

Те же тенденции определили искания и в области стиха. И здесь ритмико-интонационные средства русской поэтической речи, нашедшие блестящее развитие в творчестве Жуковского, оказались недостаточными. Возобновляются поиски «русского склада», народного стиха, начатые поэтами предшествующего поколения.

2. О поэзии.

7.1.Переписка 1825 года.

Одним из «диспутов» переписки 1825 г. между Пушкиным – с одной стороны, Рылеевым и Бестужевым – с другой – был разговор о назначении поэзии.

Рылеев: «…Не ленись: ты около Пскова: там задушены последние вспышки русской свободы; настоящий край вдохновения – и неужели Пушкин оставит эту землю без поэмы».

Бестужев (в недошедшем письме), очевидно, противопоставляет поэзию Пушкина отрицательному «мистическому» влиянию стихов Жуковского.

Пушкин: «…Не совсем соглашаюсь с строгим приговором о Жуковском. Зачем кусать груди кормилицы нашей? потому что зубки прорезались? Что ни говори, Жуковский имел решительное влияние на дух нашей словесности; к тому же переводный слог его всегда останется образцовым. Ох! Уж эта мне республика словесности. За что казнит, за что венчает? Что касается до Батюшкова, уважим в нем несчастия и не созревшие надежды».

Рылеев: «Не совсем прав ты и во мнении о Жуковском. Неоспоримо, что Жуковский принес важные пользы языку нашему; он имел решительное влияние на стихотворный слог наш – и мы за это навсегда должны остаться ему благодарными, но отнюдь не за влияние его на дух нашей словесности, как пишешь ты. К несчастию, влияние это было слишком пагубно: мистицизм, которым проникнута большая часть его стихотворений, мечтательность, неопределенность и какая-то туманность, которые в нем иногда прелестны, растлили многих и много зла наделали. Зачем не продолжает он дарить нас прекрасными переводами своими из Байрона, Шиллера и других великанов чужеземных. Это более может упрочить славу его. С твоими мыслями о Батюшкове я совершенно согласен: он точно заслуживает уважения и по таланту и по несчастию» .

Разговор о назначении поэзии переходит на другие предметы. Пушкин в несохранившемся письме запальчиво отстаивал точку зрения Байрона о том, что любой предмет, даже самый «низменный», например, колода карт, может быть предметом «поэтическим»; и если описан талантливо – то это более высокая поэзия, чем всякое отображение вещей более «возвышенных», например, деревьев.* Речь шла об «Онегине»: Рылеев, Бестужев критикуют выбор объектов, Пушкин подразумевает, что «картины светской жизни также входят в область поэзии». Однако Пушкин счел существенным и возражение Рылеева; «Мнение Байрона, тобою приведенное, несправедливо. Поэт, описавший колоду карт лучше, нежели другой деревья, не всегда выше своего соперника. У каждого свой дар, своя Муза». Тут подчеркивалось значение политической темы, смысла – чего Пушкин не мог отрицать; к тому же серьезный вопрос не решался схоластическим: «Что лучше?..»

Пушкин (Бестужеву): «Скажи ему , что в отношении мнения Байрона он прав. Я хотел было покривить душой, да не удалось». Он честно признает невозможность спора в этой плоскости, свою здесь неправоту – однако переносит диспут на другую, более широкую основу.

Рылеев (о своих «Думах»): «Знаю, что ты не жалуешь мои Думы, несмотря на то я просил Пущина и их переслать тебе. Чувствую сам, что некоторые так слабы, что не следовало бы их печатать в полном собрании. Но зато убежден душевно, что Ермак, Матвеев, Волынский, Годунов и им подобные хороши и могут быть полезны не для одних детей».

Пушкин: «Что тебе сказать о думах? во всех встречаются стихи живые, окончательные строфы Петра в Острогожске чрезвычайно оригинальны. Но вообще все они слабы изобретением и изложением. Все они на один покрой: составлены из общих мест Описание места действия, речь героя и – нравоучение. Национального, русского нет в них ничего, кроме имен (исключаю Ивана Сусанина, первую думу, по коей начал подозревать в тебе истинный талант)

Об Исповеди Наливайки скажу, что мудрено что-нибудь у нас напечатать истинно хорошего в этом роде. Нахожу отрывок этот растянутым: но и тут, конечно, наложил ты свою печать».

Другим собеседникам Пушкин высказывается о «Думах» более резко.

Пушкин – Вяземскому (при обсуждении «Чернеца» И.Козлова): «Эта поэма, конечно, полна чувства и умнее Войнаровского, но в Рылееве есть более замашки или размашки в слоге.

У него есть какой-то там палач с засученными рукавами, за которого я бы дорого дал. За то Думы дрянь и название сие происходит от немецкого dum (глупый), а не от польского, как казалось бы с первого взгляда».

Пушкин – Жуковскому: «Ты спрашиваешь, какая цель у Цыганов? вот на! Цель поэзии – поэзия – как говорит Дельвиг (если не украл этого) Думы Рылеева и целят, а все не в попад».

___________________

*Речь шла об известной полемике Байрона с поэтом Боулсом – какие предметы предпочтительнее для поэтического отображения.

Рылеев – Бестужеву:

Хоть Пушкин суд мне строгий произнес

И слабый дар, как недруг тайный, взвесил,

Но от того, Бестужев, еще нос

Я недругам в угоду не повесил.

Моя душа до гроба сохранит

Высоких дум кипящую отвагу;

Мой друг! Недаром в юноше горит

Любовь к общественному благу!

Поэтические и политические оценки как будто не сходятся, сталкиваются, заостряются в полемике: Взгляд Пушкина на «цель поэзии», конечно, много сложнее шутливой формулы Дельвига; Рылеев же обижен, но вряд ли откажет Пушкину в отваге высоких дум.

Спор 1825 г. на том не кончается, возобновляясь по новым поводам.

А.Бестужев пишет в последней «Полярной звезде» о первенстве в России критики над литературой (имеется в виду декабристская идейная критика), полагает, что в России отсутствуют гении и недостает талантов.

Пушкин: «У нас есть критика, а нет литературы. Где же ты это нашел? именно критики у нас и недостает Что же ты называешь критикою? Вестник Европы и Благонамеренный? библиографические известия Греча и Булгарина? свои статьи? но признайся, что это все не может почесться уложением вкуса. Каченовский туп и скучен, Греч и ты остры и забавны – вот все, что можно сказать об вас – но где же критика? Нет, фразу твою скажем на оборот; литература кой-какая у нас есть, а критики нет. Впрочем, ты сам немного ниже с этим соглашаешься.

У одного только народа критика предшествовала литературе – у германцев.

Отчего у нас нет гениев и мало талантов? Во-первых, у нас Державин и Крылов – во-вторых, где же бывает много талантов».

Пушкин (30 ноября 1825 года): «Кланяюсь планщику Рылееву, как говаривал покойник Платов – но я, право, более люблю стихи без плана, чем план без стихов».

Обе стороны идут на уступки. Пушкин признает, что «хотел было покривить душой», соглашаясь с мнением Байрона в споре с Боулсом, в то время как оба «заврались». Рылеев смягчает не дошедшее к нам резкое суждение Бестужева о Жуковском и особенно о Батюшкове.

За вычетом этих эпизодов каждый стоит на своем: Рылеев и Бестужев подсказывают Пушкину полезные и благородные темы (край русской свободы близ Пскова, сатира), а Пушкин, нарочито смешивая серьезность с шуткой, парадоксально заостряя реплики, противопоставляет «планам», «высокой цели» - «стихи без плана», «цель поэзии - поэзия»… Бестужев, говоря о том, что критика в России сильнее литературы, подразумевает, конечно, что его направления ближе к общероссийским, высоким задачам; Пушкин же подразумевает, что не нужно преувеличивать зрелость «бестужевского направления» («литература кой-какая у нас есть, а критики нет»).

Пушкин прав, не видя подлинного историзма в рылеевских «Думах», хотя герои и события там взяты из российского прошлого. Однако Рылеев ведь ищет ответа в другой «системе координат»; и в то время, как Пушкин найдет отрывок из поэмы «Наливайко» растянутым и с трудом напишет автору несколько добрых слов – братья Бестужевы, например, услышат пророческое звучание в строках:

…Известно мне: погибель ждет

Того, кто первым восстает

На утеснителей народа, -

Судьба меня уж обрекла…

Обе стороны отстаивают свою правду. Каждая из сторон идет своим единственным путем к своим оценкам. Отзывы о Жуковском – пример яркий: Пушкин, хорошо ощущая литературную опасность «туманного» начала в стихах Жуковского и его подражателей, - склонен притом к широкому взгляду на литературные партии: «Зачем кусать груди кормилицы нашей». Для Рылеева и Бестужева, однако, дух Жуковского «растлил многих и много зла наделал», то есть, попросту говоря, увел в сторону от насущных, высоких, декабристских идей…Здесь любопытно сталкиваются две концепции «единства». Ведь и Рылеев с Бестужевым – объединители разных художественных сил. В «Полярной звезде» печатаются Пушкин, Грибоедов, Вяземский, Рылеев, Булгарин, Туманский, Жуковский и многие другие: стремление к широкой, влиятельной «республике словесности» на декабристской основе.

Пушкин же, смеясь над иными литературными распрями, также чувствует свое единство с литераторами-современниками, от Рылеева и Бестужева до Вяземского, Жуковского и Дельвига; но чувствует иначе, чем лидеры «Полярной звезды», не принимая их односторонней, по его мнению, непримиримости: «Ох, уж эта мне республика словесности. За что казнит, за что венчает?»

Вызывающая, афористическая строка Рылеева (из вступления к «Войнаровскому») – «Я не поэт, а гражданин» - не приемлема в системе воззрений Пушкина, а также Вяземского, Дельвига (Вяземский находит, что ранее и не к этому случаю написанное им – «Я не поэт, а дворянин» - неожиданно становится пародией на рылеевскую формулу). Пушкин же, по воспоминаниям Вяземского, говорил: «Если кто пишет стихи, то прежде всего должен быть поэтом; Если же захочет просто гражданствовать, то пиши прозою». Рылеев о подобных шутках знал и незадолго до восстания охотно посмеивался в письмах над собственной формулой:

Дельвигу (5 декабря 1825 года): «…не поэт, а гражданин желает здоровья, благоденствия и силы духа, лень поборяющей».

Пушкину (ноябрь 1825 года): «Тебя любят, тебе верят, тебе подражают. Будь Поэт и гражданин».

Шутки, однако, били мимо цели, так как обе стороны говорили о разном. Рылеев, по существу, формулировал не столько поэтическую, сколько политическую программу: «Гражданин», «Гражданское мужество», «Я ль буду в роковое время//Позорить гражданина сан». Вспоминается пушкинская строка, через полтора года, «в другой эре» написанная (и так похожая на рылеевскую «Высоких дум кипящую отвагу»):

Дум высокое стремленье…

Позже Н.П.Огарев тонко заметит: «В «Думах» видна благородная личность автора, но не виден художник Влияние «Дум» на современников было именно то, какого Рылеев хотел: чисто гражданское».

Пушкин глубже, «художественнее» понимал позицию Рылеева, нежели Рылеев – позицию Пушкина. Новая поэзия Пушкина – «Евгений Онегин», «Борис Годунов» - в широком смысле больше способствовала «общественному благу», освобождению человека и человеческого, нежели его прежние, более прямые атаки против самодержавия. Здесь происходило художественное проникновение в главнейшую для русской общественной мысли проблему – проблему народа, народных масс, проблему их роли и участия во всемирно-историческом процессе. Новый пушкинский подход Рылеев и Бестужев не приняли, не поняли – и переписка их с Пушкиным главное тому свидетельство.

7.2.Поэты-декабристы.

При очевидной общности декабристской поэзии каждый поэт шел своим путем и сказал свое слово.

Владимир Федосеевич Раевский (1795-1872) представляет своим творчеством раннюю декабристскую поэзию. При жизни Раевский-поэт не был известен, не публиковал свои произведения. Стихи его сохранились благодаря тому, что были найдены при аресте и приобщены к следственному делу как улика (поэтическое слово декабристов действительно равно реальному поступку и даже может стать уликой, причиной уголовного преследования). Излюбленный жанр Раевского – дружеское послание, развитое им в гражданскую проповедь; стихи его отличаются лаконичностью, подчеркнутой сдержанностью, «неукрашенностью», суровостью. И в стихах и в жизни Раевский был, по определению Пушкина, спартанцем.

В лирике В.Ф.Раевского создан автобиографический образ героя в стиле «гражданского романтизма»:

Мой век, как тусклый метеор,

Сверкнул, в полуночи незримый,

И первый вопль – как приговор

Мне был судьбы непримиримой.

Я неги не любил душой,

Не знал любви, как страсти нежной,

Не знал друзей, и разум мой

Встревожен мыслию мятежной.

Забавы детства презирал,

И я летел к известной цели,

Мечты мечтами истреблял,

Не зная мира и веселий.

Под тучей черной, грозовой,

Под бурным вихрем истребленья,

Средь буйных капищ развращенья

Пожал я жизни первый плод,

И там с каким-то черным чувством

Привык смотреть на смертный род,

Характеристики

Список файлов реферата