69088 (697865), страница 4
Текст из файла (страница 4)
Низвергайте царства и престолы...
Не голите лишь у Иверской подолы (11,т.1,с.481).
Но низвержение царства и низвержение иконы в реальной действительности оказались тесно связанными. Повержена великая богатырская страна, а вместе с нею иконы:
И ширяют тени вороны
Над сраженным богатырем,
Но повиты мои иконы
Повиликой и коноплем (18,с.157).
Иконы изгоняются отовсюду — из храмов, с улиц и дорог, наконец, из быта. Из избы, словно, вынимают ее душу, она пустеет "без сусальной в углу Пирогощей", которой по возвращении из плена ездил поклониться еще Новгород-Северский князь в "Слове о полку Игореве" (см.35,с.211,228). Вот уже и Феофан Грек собирается покинуть Русь, снедаемую демонами "чумы, проказы и холеры", но уходит он не один.
Рыдает Новгород, где тучкою златимой
Грек Феофан свивает пасмы фресок
С церковных крыл — поэту мерзок
Суд палача и черни многоротой (10,с.228).
Страшная картина: великий иконописец сматывает со стен свои фрески как пряжу в один моток (пасма — моток пряжи), дабы не подверглись они осквернению. Остаются голые белые стены, такие непривычные для православного глаза.
Нарушается антиномичное равновесие иконичной России. Большевистская Россия представляется поэту "совладелицей ада" (11,т.1,с.506), происходит в прямом и переносном смысле "деиконизация" Руси.12
В связи с этим в поэзии Клюева появляется важный, навеянный житийной литературой мотив. В древнерусской книжности можно встретить повествования о том, как святые за тяжкие грехи горожан оставляли церковные иконы, устремляясь в горний мир, отдавая грешников на время в добычу врагам (см.34,с.287-288). И вот в поэзии Клюева оживают древние сказания: "Всепетая Матерь сбежала с иконы" (11,т.1,с.505,т.2,с.334). Со своих икон уходят основатели Соловецкой обители, покровители Поморья и Заонежья прпп. Зосима и Савватий. Нелегко приходится в сражении с апокалиптическим зверем св. Феодору Стратилату:
На иконе в борьбе со зверем
Стратилат оборвал подпругу (21,с.15).
Но особенно символично и трагически звучит у поэта этот мотив в поэме "Погорельщина", когда покидает свою икону, а с ней избу и Россию, св. Георгий Победоносец:
И с иконы ускакал Егорий, —
На божнице змий да сине море!... (11,т.2,с.434).
Эта последняя деталь — "змий", который в других стихах Клюева выступает символом механической бездушной цивилизации, идущей из Европы ("Горыныч с запада ползет по горбылям железных вод" — 11,т.2,с.344) и "сине море" как символ нового всемирного потопа — придают этим строкам характер апокалиптического видения. "Свято место пусто не бывает" — говорит русская поговорка. И страшно не только то, что Георгий покинул свою икону, покинул Русь, не менее ужасно и опасно, что по поговорке совершится подмена и тогда:
Прискачет черный арап
На белом коне Егорья (10,с.131).
Крестьяне прибегают к заступничеству иконы другого святого — Николая Чудотворца:
Вороти Егорья на икону —
Избяного рая оборону (11,т.2,с.334).
Но и последняя надежда — свт. Николай Угодник — не отзывается на призыв, и заключительным аккордом богооставленности "избяного рая", иконописной "пригвожденной Руси" (10,с.226) звучат стихи:
Гляньте детушки на стол —
Змий хвостом ушицу смел!...
Адский пламень по углам:
Не пришел Микола к нам! (11,т.2,с.336).
Иконы, оставленные святыми, становятся добычей новых иконоборцев:
И на углу перед моленной,
Сияя славою нетленной,
Икон горящая скирда.. (11,т.2,с.341).
Но горят, как явствует из клюевского произведения, лишь доски, а не иконы в собственном смысле. Нетленная святость икон, их нетварный свет и слава сияют поверх костра, как нимб над головой святого, как символ неуничтожимости иконописной Руси, ибо она лишь внешнее проявление Руси иконичной:
Икон же души с поля сечи,
Как белый гречневый посев,
И видимы на долгий миг
Вздымались в горнюю Софию...(11,т.2,с.341).
Ранее, например, в главе о Гоголе, уже говорилось о том, что обветшалые иконы никогда не сжигали. Б.А.Успенский сообщает: если же икона все-таки уничтожалась пожаром, то в народе никогда не говорили, икона "сгорела", но — она "вознеслась" или она "взята на небо" (см.40,с.185). Так же и церковь не гибнет в огне, а возносится в небеса. У Клюева в этом четверостишии мы и находим это народное благочестивое отношение к священной природе иконы и храма Божия. И сама "душа России" у поэта вослед за "душами икон" как бы покидая свое тело, разрушая свою иконичность, поднимается в горний мир, как на заставке из древних книг,
Где Стратилатом на коне
Душа России, вся в огне,
Летит ко граду, чьи врата
Под знаком чаши и креста (11,т.2,с.344).
В конце поэмы, в качестве эпилога, Клюев рассказывает сказание о "городе белых цветов" Лидде. Это как бы отдельно стоящая малая поэма в поэме, переложение "Сказания о Лиддской, что на столпе, иконе Богоматери", повествующая о нашествии на город варваров.13 В первую очередь подверглись осквернению храм и чудотворная икона Пресвятой Богородицы Одигитрии.14 Клюев называет воинов Юлиана Отступника "сарацинами":15
Прослезилася Богородица:
"К моему столпу мчится конница!..
Заградили меня целой сотнею,
Раздирают хламиду золотную
И высокий кокошник со искрицей", —
Рубят саблями Лик Владычице!..
Сорок дней и ночей сарациняне
Столп рубили, пылили на выгоне,
Краски, киноварь с Богородицы
Прахом веяли у околицы.
Только Лик пригож и под саблями,
Горемычными слезками бабьими,
Бровью волжскою синеватою
Да улыбкою скорбно сжатою (11,т.2,с.349).
И в этой маленькой "поэме в поэме" попытка уничтожения икон рисуется Клюевым также невозможной, не достигающей цели. Но если в первом случае (сжигание икон) поэт использовал вероучительные мотивы для утверждения нетленности икон — "душа иконы" не горит, то во втором случае он прибегает к фольклорным сказочным мотивам:
А где сеяли сита разбойные
Живописные вапы иконные,
До колен и по оси тележные
Вырастали цветы белоснежные (11,т.2,с.350).
Но, главное, столп после попытки стесать с него чудесное изображение становится еще более убедительным свидетельством неуничтожимости икон и их чудотворной силы:
И, ордой иссечен,
Осиянно вечен,
Материнский Лик! (11,т.2,с.351).
Вопреки всем актам вандализма и кощунства по отношению к иконам, свидетелем которых Клюев был в действительности, в его поэзии будущая Россия — это Русь иконная и иконописная, то есть православная. В своих поэтических видéниях апокалиптического характера он писал о гибели иконной Руси:
И не склонится Русь-белица
Над убрусом, где златен Лик... (21,с.15)
Но вместе с тем, противореча себе, не раз высказывал надежду, что опять "сядет Суздаль за лазорь и вапу..." (11,т.2,с.244). Иногда в своих стихах поэт уже предрекал, что Победоносец Георгий возвращается на Русь:
Но лен цветет, и конь Егорья
Меж туч сквозит голубизной
И веще ржет... (10,с.228)
Уничтожение икон оставалось в его глазах внешним иконоборством, смотревшим на икону как на "козла отпущения". Побеждая Русь иконную и иконописную, оно на каждом шагу показывало, в глазах поэта, свое бессилие против Руси иконичной. "Душа России" может вернуться в свое тело, считал поэт, может оживить, возродить его. Будущее страны — это возврат к иконопочитанию, возвращение к дедовским иконам:
Будет, будет стократы
Изба с матицей пузатой,
С лежанкой единорогом,
В углу с урожайным Богом...(11,т.2,с.324).
При этом нельзя не заметить, что Клюев нигде ни разу не обмолвился об осознании, понимании утопичности этой своей мечты.
+ + +
Воспитанный на иконах древнего письма, не всегда совершенного эстетически, но всегда бывшего свидетельством истинного благочестия, настраивавшего и верующих на благочестивое отношение к святыне, кроме того знакомый с лучшими образцами древнерусской иконописи эпохи ее расцвета, Клюев не мог не видеть серьезного понижения общего уровня иконописного мастерства своего времени. Это было вызвано несколькими причинами. Во-первых, начиная с XVII века, живописная техника и ее приемы широко устремились в иконопись (от особенностей организации пространства в прямой перспективе до писания "икон" масляными красками на холсте. Это сводило на нет величественную, нездешнюю духовную красоту иконописных ликов и фигур, подменяло лики лицами и постепенно вытесняло из храмов собственно икону. Во-вторых, в результате массового распространения икон и большого спроса на них появились "мужицкая икона", икона-примитив, которая не только не отвечала эстетическим требованиям, но и с точки зрения благочестия оставляла желать много лучшего, иногда же по причине бездарности "богомаза", борьба против которого была начата еще в XVI веке "Стоглавом", такие иконы выглядели богохульством. Мимо внимания Клюева не могло пройти это длившееся столетия и продолжавшееся с переменным успехом поругание икон "изнутри".
В 1919 году в газете "Звезда Вытегры" он писал: "Всматриваюсь в иконостас, в сусальную глубь алтаря. Боже, какое убожество! Ни на куриный нос вкуса художнического. Как намазал когда-то маляр бронзовым порошком ампирных завитушек, навел колонадию, повесил над царскими, похожего больше на ворону, — голубя, тем и довольствуется стадо Христово... Из рублевского "Усекновения" сделана афиша, а про благоверных княгинь неудобно и глаголати... И не Филиппы в митрополитах, а Малюты Скуратовы в таковых верховенствуют". "Увы! Увы! Облетело золотое церковное древо, развеяли черные вихри травчатое, червонное узорочье, засохло ветвие благодати, красоты и серафических неисповедных трепетов. Пришел железный Ангел и сдвинул светильных церкви с места его. И все перекосилось" (цит.по 14,с.343-344). Свою статью Клюев назвал "Сдвинутый светильник".16 Не вдаваясь в подробное объяснение и истолкование приведенных слов поэта, отметим, что слово "светильник" может быть понято здесь и в прямом смысле, но исходя из контекста под "светильником" можно подразумевать и икону: именно икона источает в церкви цвет и свет, сияние и святость. "Сдвинутый светильник" — это и "живописная икона" опять же "переряживающая", но уже изнутри, великого постника митрополита Филиппа в его антипода "упитанного" Малюту Скуратова,17 превращающая икону в афишу, — это и икона-примитив с намалеванной вороной вместо символа Святого Духа — голубя. От них не струится Божественная благодать, они лишены духоносной силы и не могут вызвать "серафического трепета" молитвы. И, значит, "все перекосилось" также из-за падения и даже вырождения иконописного искусства. И, видимо, низкий художественный и богословский уровень икон последнего времени, его постоянное "подтачивание" изнутри тоже сыграли свою роль в том, что именно иконная и иконописная Русь стала ареной борьбы против иконы как в плане ее уничтожения, так и в плане ее переряживания, подмены ее различными иконами-суррогатами.
Надо отметить, что иконный, иконописный и иконичный аспекты иконы как в самой иконе, так и в поэзии Клюева можно выделять лишь условно. Икона представляет их органическое единство, и когда она появляется в стихах поэта, то за редким исключением несет в себе всю полноту предметного, эстетического, мировоззренческого, богословского и церковно-литургического содержания. Но при этом можно по-разному расставить акценты, и тогда нельзя не заметить, что при изображении иконой Руси поэт тяготеет к описательности, при воспевании иконописной — к поэтике образа, при свидетельствовании иконичной — к поэтическим видениям и пророчествам. Мы не задавались целью показать, какими средствами Клюев пытался и в какой мере ему удалось словесными средствами воссоздать в своих стихах иконную, иконописную и иконичную Россию, написать вербальную икону Руси. Мы сосредоточили внимание лишь на фактах самой постановки такого поэтического задания в творчестве Клюева, оставаясь в рамках краткого реального и содержательного комментария к цитируемым отрывкам. При всех своих недостатках такой подход все же позволяет показать глубину и масштабы влияния иконописи на взгляды и творчество Клюева, влияния, заметного у него в большей мере, чем у любого другого русского поэта.
Примечания:
1. Публикаторы писем Клюева к Блоку в этом отрывке находят лишь свидетельство "пропагандистской деятельности" поэта среди крестьян (27,с.430). Но в нем нельзя не увидеть и любовь поэта к монастырям, к монастырскому укладу, к церковному искусству.
2. В некоторых воспоминаниях о поэте проскальзывает мысль о бутафорском характере клюевского "красного угла" в его петроградской квартире; иконы и лампады являлись, якобы, лишь необходимым антуражем к той роли, которую взял на себя "новокрестьянский поэт" Клюев. Но вот поэт узнает о гибели Есенина, и принесший ему эту трагическую весть П.Н. Медведев пишет: "Клюев поднялся, вынул из комода свечу, зажег у божницы и начал вслух молиться за упокой души" (18,с.160).
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
