7369-1 (691054), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Согласно лидирующему конструктивистскому (креационистскому, активистскому, прагматистскому, номиналистскому, неокантиански-функционалистскому, либералистскому, элитаристскому) пониманию "нации" и смежных понятий, "нация" — это лишь конструкт, за которым не стоит и не должно стоять никакое реальное бытие. Всякое "национальное бытие" — как, впрочем, и "социальное бытие" вообще, — а стало быть, всякое реалистическое толкование понятий "этнос", "нация" отвергаются как "натурализация" или "реификация" социальности. Последняя понимается как непрерывный поток социальных актов (действий). Они осуществляются не "людьми" и не "личностями" — эти понятия окончательно изгоняются из новейшей социальной философии как рудименты "модерна" — но "акторами", по сути, дисциплинарными homunculi — homo sapiens, homo sociologicus, homo oeconomicus и т. п., которые устанавливают и изменяют социальные отношения в духе creatio continua. В одну и ту же реку нельзя войти дважды, поэтому помыслить ткань социальных отношений как относительно устойчивую естественно-историческую реальность, как независимое от воли и сознания "акторов" бытие значит порвать эту живую ткань и превратить ее мертвые куски в некую квазиприродную реальность или богом данный "дух" ("душу народа", "национальный дух" и т. п.).
Новое конструктивистское понятие "нации" базируется на понятии "национальной идентичности". Тем самым нация, во-первых, характеризуется исключительно через сознание, во-вторых, приравнивается к самосознанию. Но самосознание социума (который хочет стать "нацией") представляет в первую очередь интеллектуальная элита. Поэтому последняя наделяется приоритетным правом формулирования "национальной идентичности" — то есть того, чем сознает себя некий социум в данное социальное время. Формирование же "национальной идентичности" — прерогатива политиков, а также работников средств массовой информации, деятелей культуры, системы государственного образования и воспитания. Они "раскручивают" ту или иную национальную идею, доводя ее "до потребителя" — простого обывателя. При таком (номиналистском) подходе устраняется само понятие "народ", как якобы утратившее в современном обществе содержание и смысл. При этом отношение к народу, по крайней мере, двойственное: с одной стороны, он третируется как отсталый и темный ("быдло", "совок", носитель "совкового менталитета" и т. п.), как главный тормоз прогрессивных либеральных реформ; с другой стороны, российский народ благодаря своей терпеливости абсолютно незаменим в его в главной (с точки зрения радикальных реформаторов) функции — служить пластичным материалом для социально-экономических экспериментов и политических проектов любого рода ("навоз истории"). Место народа занимает безликая "масса", легко поддающаяся трансформерным манипуляциям сверху. Аналогичным образом элиминируются либо сводятся к узко функциональным эрзацам традиция, язык, культура, религия и многие другие внеэлитные социально-низовые реалии (в частности, народная культура, народная традиция, национальная культура, национальная традиция).
Между тем, роль и возможности работников средств массовой информации, особенно электронных, резко возрастает в обществе нового типа — обществе знания, или информационном обществе. Элементы такового, особенно заметные в больших городах, наблюдаются уже и в России. Различия между интеллектуалом, политиком и медиа-работником постепенно стираются. Та патриотическая "мобилизация" массового сознания через аффект под эгидой определенной идеи (например, национальной, государственной), которую сегодня отчасти уже самостоятельно, отчасти еще в координации с правящими политическими верхами и обслуживающими их интеллектуалами конструируют и пропагандируют электронные средства информации, начинает отождествляться с "патриотизмом" как таковым, а "нация" как таковая — с медийным образом страны и ее народа.
Подмены никто не замечает, ибо замечать ее больше некому (народа-то "нет"), да и незачем — ведь критериев подлинности больше не существует. Онтологически фундированная, естественная почвенническая любовь к родине (патриотизм) как первичной феноменологической реальности жизненного мира личности, закономерно расширяющегося по мере возрастающей духовной эволюции личности концентрическими кругами "родной дом" — "малая родина" — "родина" — "человечество", постепенно вытесняется из сферы общественного внимания. Его место занимает когнитивистски, функционалистски и релятивистски понимаемая патриотичность массы как ее готовность к мобилизации и солидаризации, то есть реактивная, вторичная способность, часто лишь аффективная восприимчивость, или отзывчивость массы на определенные внешние стимулы. Аналогичный процесс социального протезирования наблюдается и в близкой сфере этнонациональных отношений.
С точки зрения социологии знания любопытен тот факт, что в рамках конструктивистской парадигмы произошла мифологизация понятия "идентичность": за ним молчаливо признается роль уникального магического средства для заклинания "духа научности" в изучении нации и национального сознания. Судя по всему, эта мифологизация нужна профессиональному сообществу ученых для внутренних научно-коммуникативных ритуалов и церемоний, без которых оно не может существовать, а также для самоутверждения в обществе в лице его наиболее компетентных представителей в качестве "специалистов" и "экспертов". Попытаемся выдвинуть версию того, почему и как такая мифологизация стала возможна.
Понятие идентичности вошло в научный оборот главным образом благодаря З. Фрейду, который использовал его, чтобы показать значимость для человека самопознания, самовосприятия, самопонимания. "Я-концеция", вырабатываемая личностью в ходе самопознания, включает представление личности о себе как действующем субъекте среди других действующих субъектов, а также тот образ, который составляют о личности окружающие и который она воспринимает (выбирая) как адекватный. Такая самоидентификация предполагает, разумеется, и самооценку. Конечно, "Я-концепция" — не просто досужие нарциссические умозрения, а важнейший фактор жизнедеятельности личности. То, как мы себя представляем и оцениваем, влияет на то, к чему мы стремимся, как живем, насколько мы успешны.
Заслуга Фрейда состояла не столько в обнаружении этой внутренней необходимой связи между самопознанием и эмоционально-волевой сферой (ее анализировал еще У. Джемс, а к суждению "хочешь быть счастливым — будь им" относились серьезно и до Фрейда), сколько в глубоком изучении частных случаев в психоаналитической терапевтической практике, связанных с проявлениями сексуальности. Так, например, Фрейду важно было показать, что низкая самооценка, из-за которой у женщины не складываются отношения с мужчинами, обусловлена психологической травмой, полученной ею в детстве при общении с отцом. При этом психоаналитик убеждал пациентку, что ее личностная и половая "идентичность" не есть нечто, данное ей от бога или природы (так называемая "фригидность", которую якобы уже не поправишь), но есть продукт ее собственного, по большей части бессознательного опытного самопознания, полученный в ходе ее уникального жизненного пути. Такое видение "идентичности" открывало возможность коррекции человеческой судьбы, которая еще недавно воспринималась как роковая неотвратимость. Кроме терапевтического эффекта, психоаналитическое вмешательство имело также и гуманистическое, эмансипаторное значение.
Думается, именно в переносе с человеческой личности на социум и историю фрейдистского психоаналитического понятия "идентичности" и кроются причины гипнотической очарованности современных гуманитариев этим понятием. Принимая конструктивистскую парадигму, интеллектуал льстит себе сопутствующей этой парадигме иллюзией, будто его позиция и роль по отношению к социуму по сути такие же, как позиция и роль психоаналитика по отношению к пациенту. Он полагает, что благодаря своим специальным знаниям способен проникнуть вглубь "коллективного бессознательного", поставить нации диагноз и таким образом повлиять на изменение ее прежнего (неадекватного) самопонимания — то есть вылечить больное общество, прописав ему благотворное лекарство.
В конце 1990-х годов группа космополитически ориентированных социологов из разных стран, видимо, в эйфории от ускорившейся глобализации, заявила о своей готовности лечить больные общества по всему миру. Больными, точнее "культурно травмированными", объявлялись общества (независимо от того, к каким цивилизациям они принадлежат), не способные либо не желающие догонять развитые индустриальные страны, следуя курсом вестернизации. Один из этих социологов, известный польский профессор, начинает свой доклад с фундаментальных социально-философских постулатов, которые при ближайшем рассмотрении оказываются модификацией идей Л.Д. Троцкого о "перманентной революции": "Онтологически, общество есть не что иное, как изменение, движение и трансформация, действие и взаимодействие, созидание и воссоздание, скорее перманентное становление, чем стабильное бытие. (...) Жизнь существует, пока живут. Общество существует, пока оно меняется. Единственный онтологически обоснованный подход в социологии — динамический".
Давно известно: легитимность выводов по аналогии между индивидуальной человеческой личностью и социумом (обществом, нацией) вызывает большие сомнения — как с социально-философской, так и с научно-теоретической точек зрения. Хотя такие аналогии не только нужны, но и неизбежны из-за естественной антропоморфности социального мышления, не следует преувеличивать их значения. Социумы почему-то не выздоравливают от одних лишь психотерапевтических диагнозов, какими бы правильными они ни были. Например, для внимательного наблюдателя очевидно, что русофобия в России стала a priоri общественного сознания: если нерусский национализм — явление допустимое, нормальное, достойное, прогрессивное, то русский национализм — явление недопустимое, ненормальное, недостойное, реакционное. Можно по-разному относиться к данному факту, но ни от его констатации, ни от его оценки "коллективное бессознательное" русских не изменится. Можно тысячу раз повторять "идентичностное" заклинание: "Россия — великая держава!", но от этого Россия не станет великой державой. Чтобы преодолеть сопротивление сложившейся социальной реальности, для начала необходимо признать ее существование как формы социального бытия. А это значит — признать, по меньшей мере, ограниченность конструктивистской парадигмы.
Давно доказано, что расовые, этнические, национальные предрассудки имеют иррациональное (а точнее, нерациональное) происхождение, а именно, представляют собой форму мифического сознания. Но с тех пор мало что изменилось. Скорее, наоборот, ХХ век шокировал человечество чудовищными мифами и их страшной властью над сердцами, волей и умами даже самых просвещенных народов. Миф, питаемый эмоционально-волевыми импульсами и интенциями, столь же неискореним, как сами человеческие порывы и чувства, — к такому выводу пришел в конце своего творческого пути в работе "Миф о государстве" Э. Кассирер. Если ученому, "изобличившему" расовый предрассудок в том, что он абсолютно "иррационален", кажется, что на этом дело сделано — предрассудок завтра или послезавтра отомрет сам по себе, — то это говорит лишь о мании величия жреца науки. Он явно преувеличивает значение и роль в обществе рассудка и созданного им на рациональной основе социального института науки — инструмента, необходимого для преобразования природы в целях выживания рода человеческого. Впрочем, сегодня этот вывод может показаться пессимистическим разве только окончательно утратившему чувство реальности прогрессисту.
Адепты конструктивистской парадигмы предполагают, будто познание внутреннего мира, разновидностью которого является познание и конструирование собственного "Я", более основательно, надежно, вообще — ближе к истине, чем познание мира внешнего. Между тем, на пути внутреннего познания нас подстерегает не меньше, если не больше "идолов", о каких применительно к познанию мира внешнего писал Ф. Бэкон. Нация может какое-то время, иногда очень длительное, жить в самообмане, представляя себя самой великой, самой могущественной и защищенной в мире, пока жестокое столкновение с реальностью не изменит в ней само чувство реальности.
Во всяком случае, конструктивизм в трактовке нации открывает такие широкие возможности для вполне легального, но абсолютно циничного манипулирования общественным мнением в интересах экономических, внешне- и внутреннеполитических структур, что говорить о каком-то гуманистическом, эмансипаторном значении самоидентификационного процесса нации нельзя. Более того, проблематичен даже психотерапевтический эффект социально-педагогических усилий главных конструкторов "национальной идентичности". Виртуализация нации в конструктивистской этнологической парадигме ведет лишь к тому, что под нацией начинают понимать только то, что нацией называют интеллектуалы и политики по телевидению, в Интернете, газетах, журналах, книгах, учебниках. Борьба части интеллектуальной элиты России, сосредоточенной главным образом в городах федерального значения и ориентированной космополитически, против якобы ретроградного "субстанциализма" и "эссенциализма" в трактовке этноса, против его мнимой "натурализации" и "реификации" увеличивает и без того колоссальный отрыв интеллигенции от основной массы российского народа, живущего в регионах — в средних и малых городах, поселках и деревнях. Это происходит потому, что, с одной стороны, "птичий язык" постмодернистского мультикультурализма обычные люди просто перестают понимать. С другой стороны, он не позволяет адекватно решать реальные острые наболевшие проблемы межнациональных и федеративных отношений в РФ, так как не соответствует отечественным социальным реалиям, ориентируясь на иные, более продвинутые в политико-экономическом отношении западные образы социальной реальности. Область практического применения понятий и их дефиниций (типа "этнос — это гипертекстуальный код этнологического дискурса") резко сужается, происходит что-то вроде интеллектуалистской возгонки концепции, ее замыкания на саму себя. Зато вместо гуманитарно-научной "зауми" до народа доходят ясные и грубые человеконенавистнические лозунги ультранационалистов и нацистов, а здравомыслящие интеллектуалы, переключая иногда свое внимание с Запада на Россию, позиционируются в роли сторонних наблюдателей за тревожными событиями в родной стране.
Засилье марксизма-ленинизма в общественных науках сменилось модой на новейшие западные учения и методологические концепции, результатом чего явилось отношение к ним чуть ли не как истинам в последней инстанции. О собственных теориях и методологиях либо, по крайней мере, о взвешенном критическом подходе к тому, что господствуют сейчас в западной социально-научной литературе, говорить пока не приходится. Но мода вечно путает инстанции: последняя по времени далеко не всегда означает последняя по существу. На наш взгляд, наивный реализм, воспринятый историко-материалистической "теорией отражения", при всех его слабостях, подвергнутых критике еще в неокантианстве, все же не настолько далек от истины (то есть от того, что "есть"), как далек от нее релятивизм посмодернистской парадигмы, выбрасывающий онтологию на свалку истории.
Историческое развитие через взрыв и скачок, шарахание из крайности в крайность — характерная для России особенность цивилизационного процесса, как справедливо отмечают многие авторы. Вот и сегодня отечественное обществознание, если судить хотя бы по обсуждению проблем "новой российской идентичности", тешит себя псевдопрогрессивной конструктивистской методологией, за которой проглядывает левый радикализм в троцкистской форме, в то время как российское государство de jure устроено и de facto живет по сталинскому определению нации.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
