59280 (673063), страница 3
Текст из файла (страница 3)
У Крымова, как и у Сидорова, фабрика состояла из двух отделений: ручного и механического. Первое находилось в Яковлевском, в так называемом «полевом корпусе». Механическое — возле деревни Рогачево. Кроме этого имелись бельное и отделочное производства. Все помещалось в двух каменных зданиях.
Фабрика работала круглый год и выпускала исключительно льняные изделия. (Сидоровы частично использовали хлопок как для выработки миткалей, так и полульняных тканей). Станки приводились в движение паровой машиной и водой — от плотины бывшей мельницы.
На 70 механических и 130 ручных ткацких станках работало 300 человек. Из них 210 мужчин, 20 женщин и 70 подростков от 12 до 18 лет, причем большинству из них было 12—13 лет. Еще тысяча человек работали на Крымова в окрестных деревнях.
Работа на фабрике производилась с 4 часов утра до 8 вечера. Товар вырабатывался гладкий, узорчатый и цветной шириною от десяти вершков до трех аршин, причем более изящный, чем у Сидорова. За год производилось товара на триста тысяч рублей, а сбывался он через Нижегородскую ярмарку и собственные магазины в Петербурге и Москве.
Зарплата рабочих у Крымова была немного выше, чем на фабрике Сидорова. Так, если Сидоров платил ткачам 8—12 рублей в месяц, то Крымов 10—23 рубля. Подростки соответственно получали 4—8 рублей у первого и 5—12 рублей у второго. Такая «щедрость» была вызвана не справедливыми побуждениями, а тем, что позволяла Крымову переманивать от Сидорова и Дороднова наиболее искусных мастеров. Позднее, когда фабрика наберет необходимый комплект рабочих и закончится кризис, Крымов, по требованию Сидоровых и Дородновых, уравняет зарплату.
Фабрика Дороднова была менее совершенной. В двух- и трехэтажных корпусах размещалось 140 ручных ткацких станков. Бельная тоже была ручная. Прямо на реке Тахе стоял полуразвалившийся амбар с полом, настланным над водой. Из «двигателей» имелся лишь двуконный привод для отделочной мастерской.
На фабрике работало 210 человек: 150 мужчин и 60 подростков. Кроме того, по заказам фабрики работало около 500 ткачей-надомников, в основном зимой.
К Дороднову шли работать охотнее, так как ежегодно фабрика закрывалась на июль и август, что позволяло крестьянам вовремя управиться с сенокосом и уборкой.
Несмотря на чисто ручной труд, Дородновы продавали в год товара на 140 тысяч рублей, причем товар был семидесяти видов и сортов.
Каковы же были условия работы на яковлевских фабриках?
В 1879 году фабрики обследовал помощник врачебного инспектора Костромской губернии М. А. Невский.
У Сидорова он обнаружил, что рабочий день длится не 12, а 14 часов, очень много 8—10-летних детей. «В ткацких отделениях, особенно ручных, пыльно и довольно душно: запах неприятный и тяжелый вследствие отсутствия вентиляции и тяги испорченного воздуха.В шпульном, сновальном и других отделениях не было даже форточек. Шестерни машин ничем не ограждены "и уже не раз калечили рабочих. Все фабричные отбросы выливались в реку Шачу.*
Наиболее страшные условия работы были в бельной. В помещении стоял едкий запах кислот и щелочей, разлитых на полу. Лица работников были бледные, желтые: такое впечатление, что здесь работают одни старики. Даже крепкий организм не выдерживал в таких условиях более двух-трех лет.
Сначала на фабрике рабочим бельной давали молоко, но вскоре Сидоров заменил его «луком вволю», что, по его словам, полезнее, так как «убивает всякий яд внутри». На самом же деле лук, в отличие от молока, почти ничего не стоил фабриканту.
У рабочих бельной через год-два пропадал аппетит и, окончив смену, они «приходили в себя» лишь после стакана водки. Но когда уже и водка не помогала, то просились на более легкую работу. Как правило, их не переводили, так как знали, что он уже не работник и, как тогда говорили, скоро «уйдет в Могилев», то есть в могилу.
Еще хуже были условия на фабриках Крымова и Дороднова. Там вообще нечем было дышать, и даже видавший виды инспектор, выйдя на воздух, вынужден был сидя переждать первое время, пока пройдет тошнота и головокружение.
Больница у Крымова и Дороднова была общая на две кровати. Одним словом, — для отчета.
Особенно возмутила Невского «находчивость» Дороднова, который устроил отхожее место для рабочих прямо над рекой.
Необычно для того времени прозвучали выводы Невского о посещении фабрик в селе Яковлевском. Выводы эти, направленные против фабрикантов и невыносимых условий, которые они создали для труда, никаких последствий для рабочих не имели. Последствия, как и следовало ожидать, были для самого Невского. Яковлевские фабриканты пожаловались на него губернатору.
Ровно через год после обследования яковлевских и других фабрик губернии Невский собрал все акты обследований за последние годы и выпустил отдельной книгой: «Материалы по санитарному делу Костромской губернии». Объединенные вместе, они рисовали жуткую картину поистине каторжных условий труда и быта рабочих.
Невский писал:
«Г. г. фабриканты! В недолгий период времени руками местных крестьян вы приобрели миллионные капиталы, капиталы эти, как сказочные богатыри, растут не по дням, а по часам. Когда же вам придет благая мысль, что вы откроете свою казну и уделите из нее хотя небольшую лепту на пользу бедных рабочих? Они нуждаются в самом крайнем и необходимом. Им нужен:
1. Приют при фабриках. Устройте им помещения теплые и удобные, чтобы фабричные рабочие, полубосые и полуодетые не уходили в свои деревни для ночлега, особенно ночью и в ненастную погоду.
2. Им нужна медицинская помощь — устройте ее честно, и по-человечески, ведь у рабочего главный капиталл — его здоровье. Да не служат ли ваши больницы только вывескою мнимой медицинской помощи...
3. Устройте надлежащую вентиляцию в ваших мастерских и фабриках, чтобы рабочий не задыхался от духоты, пыли и вредных газов... Это также не требует непосильных для вас расходов, между тем спасет не одну тысячу жизней человеческих.
4. Помогите улучшению благосостояния рабочего, устройте ссудо-сберегательную кассу, куда бы рабочий мог снести на черный день несколько грошей, заработанных в поте лица, от окружающих фабрику кулаков и кабатчиков, которые, как звери, подстерегают свою добычу и, как пиявки, высасывают последнюю копейку у пригнетенного житейской нуждой рабочего люда.
Давно уже пора обратить серьезное внимание на гигиеническое состояние ваших фабрик! Неужели все ждать кары закона, по пословице «пока гром не грянет...»?
Пора, наконец, местному обществу, земству и кому ведать сие надлежит сделать так, чтобы фабрики не были местом горестей и печали»*.
Хорошо понимая, что после таких выводов вполне может прибыть более авторитетная комиссия, фабриканты обвинили Невского в клевете и пожаловались на него губернатору.
В своей жалобе фабриканты писали, что они денно и нощно пекутся о народном благе, на свои деньги устраивают больницы, щедро одаривают рабочих на праздники, и вообще, делом своим занимаются не ради выгоды, которой и нет вовсе, а опять же для пользы народа и его лучшей жизни. И после этого какой-то санитарный чиновник, побывавший с наскоку в Яковлевском, одним чохом объявляет фабрики местом горестей и печали, местом, где гибнут рабочие.
Далее в жалобе шел длинный перечень затрат на неблагодарных рабочих, которые все здоровы, и за последние десять лет на фабриках умерло всего два человека, да и то по своему недосмотру.
— Ваше превосходительство, — объяснял Невский губернатору, — фабриканты вводят вас в заблуждение. Так обманулись многие авторитетные медицинские комиссии. Их тоже удивляло: как это, работая в таких ужасных условиях — пыль, вредные газы, ядовитые пары — больных рабочих совсем мало. Меньше, чем должно быть. А фокус оказывается совсем простым: стоит человеку почувствовать недомогание — он уходит в больницу или к себе в деревню, а на его место приходит новый человек со здоровыми легкими. Вот и получается, что на фабрике все шитокрыто, зато в окрестных деревнях теперь самая распространенная смерть от чахотки. Фабриканты ловко перепутали карты и готовы каждому совать в нос «убедительную статистику» болезней, смертей и увечий по вине фабрики. Вот и выходит, что нынешние рабочие у них относительно здоровы, а скольких они покалечили, загнали в могилу... Обман, один обман. Купцы даже из больницы умудрились выколачивать прибыль. Больница дает Сидорову более двух тысяч дохода в год. Он удерживает со своих рабочих за медикаменты почти по четыре тысячи в год. Вот их истинное благодетельство...
Что же изменилось после всего этого на фабриках? На самих фабриках ничего. Правда, купцы решили устроить общую больницу. На окраине Яковлевского поставили деревянный дом на десять больничных коек. За счет Сидорова содержалось пять коек, Крымова — три, Дороднова — две. В итоге рабочие почти ничего не выиграли, зато выиграли «благодетели». Теперь уже не надо было платить двум врачам и двум фельдшерам. Достаточно было одного врача и одного фельдшера.
Пройдут еще многие годы, почти четверть века, пока яковлевские рабочие поймут, что бесполезно уповать на совесть фабрикантов, поймут, что только они сами, объединенные общим бесправием, гнетом, несправедливостью, должны сплотиться и бороться за свои права.
Фабриканты
Долгое время все три семьи яковлевских фабрикантов жили особняком, стараясь при каждом удобном случае подсидеть соседа и остаться в Яковлевском полновластным хозяином. Когда не удавалось подчинить себе конкурента мерами экономическими, в «оборот» пускали детей, которые с малых лет приучались к делу.
Дети яковлевских купцов жили среди роскоши и богатства, окруженные нищетой простолюдинов. С детства им вбивали в головы, что их родители — главные люди в округе, без которых «вся чернь давно бы передохла с голоду».
Если старики-фабриканты еще иногда вспоминали о своем былом родстве с рабочими и гордились тем, что за счет своей изворотливости и сметки добились всего — богатства, славы, почитания, то их дети не чувствовали никакой связи с фабричными. Именно второе поколение яковлевских купцов отличалось наибольшей жестокостью. И лишь в третьем поколении, под влиянием образования, революционной обстановки, кое-кто из детей решится на протест. С такими родители поступали круто: либо лишали наследства, либо пускали молву об их душевной болезни.
В первую очередь яковлевские купцы решили переженить детей, перетянуть к себе часть капитала соседа в виде приданого, а затем, через своего человека, иметь полную картину дел и замыслов конкурента. Поэтому, несмотря на богатое приданое, к невестке в доме относились настороженно, о делах при ней старались не говорить. Но очень скоро невестка входила в дела мужа и с большой готовностью предавала интересы отца или братьев.
Расторопнее других оказался Дороднов. Старшего сына Александра он женил на дочери Сидорова Аскитрии, а Мефодия — на дочери Крымова Марии. Дочь Крымова Капитолину выдали за управляющего фабрикой Симонова... Крымов поначалу воспротивился этому браку, но ради продолжения фабричных дел, смирился. И так далее. Но в третьем поколении, через замужество детей, уже стремились породниться с людьми не столь богатыми, сколько с положением, так как это обеспечивало «выход в свет», позволяло успешнее вести дела, добиваться выгодных заказов.
Однако, несмотря на родство, дружбы между фабрикантами не было. Все жили особняком, замкнуто, скрытно. Дома строились на один манер: роскошная парадная зала с лепкой и позолотой, с дорогой посудой для приемов знаменитых гостей. Но почти всегда эта зала стояла запертой и лишь накануне приезда гостей ее отворяли, проветривали застоялый воздух, вытирали пыль. Остальные помещения — обычные, недорогие.
Одежда, привычки, замашки, манера разговора — брезгливая, надменная, тоже были одинаковыми. Все это как зараза переходило от одного к другому. Объяснение всему было простым: не имея светского образования или достойных примеров для подражания, вчерашние крестьяне, а нынешние купцы копировали друг друга во всем. Невежество было одной из характерных черт русского купечества, особенно в первом поколении.
Сами хозяева учились мало, детей тоже не особенно приучали к «пустым занятиям». Что же касается рабочих, хозяева предпочитали также принимать неграмотных. А тех, что выписывали газеты, тотчас выгоняли с фабрики. Конечно же, под другим предлогом.
Одновременно со строительством фабрик в Яковлевском возникали кабаки, трактиры, лавки. Сидоров первый в 1876 году открыл свою лавку. Цены в ней были таковы, что по 15—20 копеек с каждого рубля оставались владельцу в виде чистой прибыли, а это составляло в год около десяти тысяч рублей. Конечно, рабочие могли брать товар у других лавочников, но весь фокус состоял в том, что другие отпускали за наличные, а Сидоров давал в долг, под запись в расчетной книжке. Крохоборство Сидорова доходило до того, что цены на товары были только нечетные. Например, фунт сахара стоил 11 копеек. А если покупатель брал, допустим, полфунта, то платил уже шесть копеек. Полушка шла в доход купцу.
Однажды фабричная инспекция снизила в лавке Сидорова цену за кусок мыла с 13 до 12 копеек. После долгих споров и доказательств, что «это мыло братьев Дряхловских, а значит лучшее в России», Сидоров предпочел вместо 12 копеек — одиннадцать. Но каждый кусок стал резать пополам и продавать по шесть копеек. Казалось бы, какая разница: продавать один кусок за 12 копеек или две половинки за ту же цену? Оказывается была выгода: «дешевое» мыло брали спорее*.
Обирая рабочих на чем только можно было, купцы в каждый приезд губернатора, полицмейстера или другого именитого гостя, устраивали кутежи, на которые уходили сотни и тысячи рублей.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
