75564-1 (670024), страница 5
Текст из файла (страница 5)
Наиболее любопытно, однако, употребление слова «честь» в изложении межкняжеских переговоров и вообще в контексте отношений Рюриковичей. В этих случаях это понятие может означать не только тот почёт, который следует воздавать князю, но и саму княжескую власть с её атрибутами и даже достоинство княжеского сана и самого князя. Намёк на такой смысл «чести» уже можно было разглядеть в словах оскорблённого псковичами Ярослава Всеволодовича, переданных Новгородской летописью. Неслучайно и в Киевском своде всё чаще появляются такие такие слова, как «бесчестье» и «сором».
Сначала в летописи при описании княжеских отношений, как кажется, в слово «честь» не вкладывается никакого другого смысла, кроме традиционного — уважение, почёт. Например, в 1146 г. говорится, что Вячеслав Владимирович, отняв у Изяслава Мстиславича, только что вокняжившегося в Киеве, несколько «русских» городов, тем самым «не приложи чти ко Изяславу». Несколько позже уже Ростислав Мстиславич обращается к брату Изяславу с благодарностью, что тот спрашивает его совета, заключать ли мир с Ольговичами: тем самым, говорит Ростислав, ты, «брате, на мн‡ честь покладываешь»127 . Однако уже скоро становится ясно, что семантика слова «честь» в Киевском своде несколько сложнее.
В той же годовой статье, в которой цитируются слова Ростислава, рассказывается о том, как к Изяславу в Киев пришёл сын Юрия суздальского Ростислав, жалуясь на то, что отец не выделил ему волости. Изяслав принял Ростислава, однако уже скоро, заподозрив его в измене, выгнал от себя. Ростислав вернулся в Суздаль, жалуясь отцу на Изяслава, что тот «насъ есть обеществовалъ», и призывая отомстить. Юрий, «в сором‡ сына своего сжаливъ соᇻ, решил искать в «Русской земле» (т.е. в данном случае в области, подчинённой власти Киевского князя) себе «части». Уже задумав поход на Киев, Юрий как на повод своих действий ссылается именно на то, что Изяслав, не выделив волости Ростиславу в Русской земле и изгнав его, «соромъ на мя възложилъ». «А любо соромъ сложю и земли своеи мьщю, любо честь свою нал‡зу, пакы ли а голову свою сложю»128 . Таким образом, в общем речь идёт снова как будто о том, что князю не воздали должного почёта. Однако на самом деле ситуация несколько сложнее: здесь оказываются затронуты не только проблема внешнего почёта, но и политический вопрос о «части» Юрия как старейшего князя в «Русской земле», а также его личное достоинство как отца, которому нанесли оскорбление, обидев его сына. Слово «бесчестье» здесь употреблено не просто в смысле «отсутствие должного уважения», но фактически отождествляется с «соромом». «Соромом» же в древнерусском праве именовалось именно оскорбление личности (действием или словом) 129 . А дети, как и другие близкие родственники и члены семьи, — наиболее уязвимая сфера: отец несёт за них ответственность, а их поведение и те оскорбления, которые терпят они, могут восприниматься как «сором» отцу (ср. выше заботу Владимира Мономаха о том, чтобы ему не было «сорома» от детей).
«Налезть честь» для Юрия в данном случае означает одновременно и получить «волость» в «Русской земле», и отомстить за своё и сыновнее оскорбление, т.е. в целом утвердить своё достоинство так, как это соответствует его сану и его положению как отца. Причём достоинство личности и княжеского сана в риторике Юрия и изложении летописца фактически не различаются.
Обширные рассуждения о «чести» находим в изложении взаимоотношений князя Вячеслава с его племянниками Изяславом и Ростиславом Мстиславичами. В 1150 г. Изяслав изгнал из Киева (без военного столкновения, но под угрозой применения силы) Вячеслава, но почти сразу же, при угрозе войны с Владимиром Галицким и Юрием Суздальским, снова позвал его на киевский стол. Когда Изяслав призывал Вячеслава вернуться в Киев, тот сначала «съ гн‡вомъ» отказывался, ссылаясь на то, что выгнан был оттуда «с великомъ соромомъ», но потом всё же поддался на уговоры Изяслава, который признал, что будет «им‡ти отцемь Вячеслава». Этот договор был скреплён крестоцелованием князей и их дружин, причём «мужи» князей обязались «межи има добра хот‡ти и чести ею стеречи»130 . Опять мы видим, что «честь» хоть не прямо, но косвенно, противопоставляется «сорому» (и на этот раз речь идёт о потере «волости» и изгнании), а обязательство дружин «стеречь честь» князей подразумевает не только убережение князей от взаимных оскорблений, подобных тому, которое только что перенёс Вячеслав, но и вообще охранение политического союза между ними, предполагающего и определённое распределение «волостей».
Очень скоро Изяслав снова обидел Вячеслава в «волостях», и снова ему пришлось каяться «пред Богомъ» и перед дядей в том, что он «чести не положилъ» на нём, и предлагать киевский престол. Вячеслав не стал ссориться с Изяславом и ответил ему: «сыну, Богъ ти помози, оже на мене еси честь възложилъ, то аще бы ты и давно тако учинилъ, то ци мене еси почестилъ‡ — Бога еси почестилъ...» 131 Здесь, таким образом, под возложением «чести» уже прямо разумеется предложение княжеского «стола», а то, что такое предложение соответствовало условиям крестоцелования и освящённому традицией и церковной проповедью порядку старейшинства, даёт основание считать, что тем самым воздаётся должное не лично Вячеславу, а Богу. Исходное значение «чести» «уважение, почёт» ещё хорошо ощутимо в этих словах, но всё-таки изначальное понятие здесь наполняется уже совсем новым содержанием.
Вячеслав далее ещё несколько раз в переговорах с разными князьями ссылается на свои отношения и окончательный договор с Изяславом, характеризуя свои «обиды» в волостях как «бещестье», а поведение племянника как возложение «чести» дяде. Изяслав же с Ростиславом, следуя договорённостям, выражают готовность либо «головы своя сложити» за Вячеслава, «пакы ли а честь» его «нал‡сти»132 . Под «честью» они имеют ввиду, очевидно, так же, как и Юрий Долгорукий, вообще княжеское достоинство Вячеслава. Конечно, главным содержанием княжеской власти было владение волостями и сидение на «столе», и мы видели, что под «честью» может подразумеваться киевский «стол». Но, с другой стороны, Вячеслав имеет ввиду под «честью» и уважение его как старейшего князя безотносительно к тому, сидит он в Киеве или нет. Когда, например, в Киеве с согласия Вячеслава сел Ростислав, то он получил от дяди такой наказ: держи Киев и ряди все ряды, но «мя им‡и отцемь и честь на мн‡ держи, якоже и братъ твои Изяславъ честь на мн‡ держалъ и отцемь им‡лъ, а се полкъ мои и дружина моя, ты ряди». Отдавая всю полноту власти Ростиславу, Вячеслав, однако, сохраняет своё достоинство как старейшего князя. Такой порядок признают правильным и киевляне, которые говорят Ростиславу: «якоже и брат твои Изяславъ честилъ Вячеслава, тако же и ты чести»133 .
О связи понятия «честь» с достоинством княжеского сана и самого князя свидетельствует ещё одно интересное известие. В начале 1170 г. умер дорогобужский князь Владимир Андреевич и его вдову изгнал из города князь Владимир Мстиславич. Княгиня взяла тело мужа и пошла к Вышгороду, где тогда княжил Давыд Ростиславич. Оттуда она хотела пойти в Киев, чтобы похоронить мужа, но дружина дорогобужская не захотела с ней идти, боясь мести киевлян (недавно дорогобужцы участвовали в разграблении Киева). Игумен Киево-Печерского монастыря Поликарп попросил Давыда дать сопровождение княгине: «княже, се дружина его не ‡дуть с нимъ, а пусти свое‡ дружины н‡сколько — н‡кто ни конь доведа, ни стяга донеса». Очевидно, игумен хотел, чтобы проводы князя в последний путь состоялись «с честью», — то есть, чтобы почётный эскорт довёл коня с телом князя и донёс стяг до места захоронения. Давыд не захотел давать никого из своей дружины, оправдываясь: «того стягъ и честь с душею ищьла», — и дал в сопровождение только духовных лиц134 . Таким образом, «честь» здесь упоминается вместе со стягом (который, согласно традиции, всегда должен был быть у гроба умершего князя135 ) — главным атрибутом княжеского достоинства — и, очевидно, объединяет все остальные атрибуты, знаки и принадлежности власти и сана князя. Очень важно также заметить, что это княжеское достоинство связывается в словах Давыда с «душею» умершего князя: по-видимому, в силу конкретности, вещественности, чувственности средневекового мышления достоинство княжеской власти мыслилось не абстрактно, а неразделимо от его носителя. Нет князя, нет и его княжеского достоинства, нет его «чести». Достоинство сана было одновременно и достоинством личности, им обладающей, и сами эти «личности» (князья), обладавшие саном (княжеским), не разделяли, как мы видели, ущерба себе лично от урона их достоинству как носителям власти. Даже если они смиренно говорили: «почестил не меня, но Бога» (как Вячеслав), то в этом было столько же признания правильности установленного Богом порядка власти, сколько и личного смирения (за что Вячеслав, кстати, прямо и восхваляется летописцем).
О «чести» в Киевском летописном своде говорится и в других местах именно в таком смысле, т. е. как о совокупности содержательных и внешних элементов княжеской власти (как правило, речь идёт о наиболее важном и ценном — т. е. княжеских «столах» и «волостях»). Например, Изяслав Мстиславич благодарит Владимира Мстиславича за то, что тот вёл переговоры с венгерском королём о союзе и помощи в борьбе Изяслава за киевский стол: ты, брат, потрудился «моея д‡ля чести и своея», т. е. ради того, чтобы мы сохранили свою власть, свои волости и столы. Глеб Рязанский радуется, что на него «ч‡сть воскладывають» — через него его «шурьям» предлагают суздальский престол. Всеволод Юрьевич не доволен, что ему не выделили волости в «Русской земле» — то есть «чести не положили». Когда же он получает желаемое, обделённым оказывается Роман Мстиславич, который теперь хочет исполнить «честь свою». Ольговичи собираются делить добытые волости и говорят: «возмемъ честь свою»136.
Не осталась в стороне от этой лексики и риторики и знать. Дружина объявляет Изяславу, что готова умереть, но его «честь налезть» — так как это говорится перед битвой за владение Киевом, очевидно, что под «честью» имеется ввиду княжеская власть в её зримом и конкретном воплощении — киевском «столе». Юрию Суздальскому заявляют берендичи, что они умирают за Русскую землю и «головы своя» складывают «за честь» его: конечно, они имеют ввиду прежде всего добывание им киевского стола. Галичские «мужи» говорят своему молодому князю Ярославу, только взошедшему на галичский престол после смерти отца, перед решающей битвой с Изяславом за Галич: «како ны будеть отець твои кормилъ и любилъ, а хочемъ за отца твоего честь и за твою головы своя сложити.., ты еси у нас князь один, оже ся тоб‡ што учинить, то што намъ д‡яти...»137 «Честь» здесь тоже обобщённое понятие, под которым разумеется и победа в этой конкретной битве (поражение было бы «соромом»), и княжеская власть в Галиче в лице Ярослава и его отца, и даже, возможно, те почести и награды, которые дружина получала от Владимира и Ярослава и ценность которых тоже в том, что они исходят от князя.
Последний пример — один из редких случаев, когда есть основания предполагать, что и по отношению к дружине может говориться о «чести». Ещё раз в Киевском своде о «чести» знати говорится, когда летописец осуждает бояр-предателей Игоря Ольговича, которые, приняв от своего князя «велику честь», нарушают ему верность138 . Здесь слово «честь» употреблено в том же смысле, как и в ПВЛ в рассказе о предательстве Блуда — т.е. почести и награды от князя своему приближённому. Прямой смысловой связи с понятием о статусе того, кто получает их, и с его личным достоинством здесь не чувствуется.
В Галицко-Волынской летописи употребление слова «честь» приблизительно сходно с тем, какое мы подробно проследили на материале Киевского летописного свода: этим словом описываются торжественные события и княжеский сан, княжеская власть. К сожалению, нет ярких примеров, когда в понятии «честь» (или «бесчестье») распознавался бы оттенок личного оскорбления, хотя в этом произведении для описания межкняжеских отношений нередко используется также понятие «сором», которое тоже сближается по значению с «бесчестьем». Мы обратим внимание только на два случая, когда слово «честь» применяется в отношении не князей и не духовенства, — оба раза речь идёт о знати.
Под 1219 г. рассказывается, как князь Мстислав, занявший галицкий престол, «показал милость» галицкому боярину Судиславу и «честью великою почтивъ его и Звенигородъ дасть ему». Под 1231 г. упоминается о смерти в бою одного из дружинников Даниила Романовича, некоего Шельва, и ему даётся такая характеристика: «б‡ бо храбръ и во велиц‡ чьсти умертъ»139 . Если в первом случае мы имеем дело со знакомым по более ранним летописям пожалованием боярина «честью» (здесь имеется ввиду, видимо, назначение на должность посадника), то во втором впервые прилагается к человеку, не облеченному княжеским саном, тот оборот, который ранее употреблялся только по отношению к князьям. Этот факт заставляет предполагать, что и другие значения и смысловые оттенки понятия «честь», в том числе выявленные нами по Киевскому своду, могли, наверное, применяться не только к князьям, но и другим светским людям — например, представителям знати.
Больше внимания в Галицко-Волынской летописи уделяется внешней, «светской» стороне событий, особенно военным деяниям, поэтому неслучайно, что понятие «слава» больше используется для характеристики земных дел и, в особенности, военных успехов и подвигов140 . Мы не будем анализировать все случаи, когда «слава» появляется на страницах этого произведения (тем более, что тогда мы выйдём далеко за наши хронологические рамки), но отметим только одну особенность её понимания в летописи. Ранее мы имели дело с земной славой, описываемой в её «пространственном аспекте», по выражению Д.С.Лихачёва: как в «Девгениевом деянии», так и ПВЛ и Киевском своде кон. XII в. слава о человеке, событии или Русской земле расходилась «по всем странам». Но в Галицко-Волынской летописи слава характеризуется не только пространственно, но и, так сказать, хронологически: она не только распространяется по земле, но и пребывает во времени, остаётся в памяти людей, в каждом поколении отзываясь новыми славными (или бесславными) деяниями.
Например, «слава» побед и деяний Даниила Романовича несколько раз сравнивается с достижениями его предшественников, в том числе Владимира «великаго, иже б‡ землю крестилъ». Сравнение Даниила с его отцом Романом преподано так: Даниил вернулся после победы над ятвягами «со славою на землю свою, наследивши путь отца своего великаго Романа, иже б‡ изострился на поганыя яко левъ, имже половци д‡ти страшаху»141 . Сам Даниил, по словам летописца, лелеял желание превзойти предков славой: когда его позвали венгры воевать в Чехию, Даниил согласился, «славы хотя, не б‡ бо в земл‡ Русц‡и первее, иже б‡ воевалъ землю Чьшьску — ни Святославъ хоробры, ни Володимеръ святыи»142 .
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
