75564-1 (670024), страница 3
Текст из файла (страница 3)
В «Александрии» «слава» используется в большинстве случаев для характеристики военных деяний и государства Александра Македонского; один раз противопоставляется «сраму» военной неудачи44 . «Честь» используется для характеристики сана, например, «цесарьская честь», для описания почётного приёма или встречи: встретить «с честию», или «принять честь» от кого-либо (то есть получить дары, почётный эскорт и т. п.). В сочетании оба слова используются, например, при передаче слов Александра: «Что есте помыслили, о Пръси, яко хотящю ми оставити васъ безъ славы и безъ чест臻45 .
В «Повести об Акире Премудром» также встречается эта формула. Царь, у которого советником и «книгьчием» был Акир, обращается к нему: «Аз тя б‡хъ възвысилъ въ честь и славу...» 46 В поучениях мудреца Акира, построенных по принципу «нанизывания» афоризмов, нередко упоминается и «слава», и, в особенности, «честь». Никаких принципиально новых значений этих слов не улавливается, но есть выражения с интересными смысловыми оттенками. Например, Акир произносит такой наказ: «Сыну, имя и слава чьстн‡е есть челов‡ку, нежели красота личная, зане слава в в‡кы пр‡бываеть, а личе по умертвии увядаеть»47 . Речь идёт не о Божественной славе, а о славе человека среди людей, однако эта слава не только не расценивается отрицательно, но оказывается пребывающей «в векы», т. е. не сиюминутной, не преходящей, а более или менее постоянной.
В большинстве случаев словом «честь» переводится греческое τιμή. Правда, иногда «честь» используется для перевода и других греческих слов: например, ευφημία (радость), δόσις (пожалование), γερας (награда). Н.А.Мещерский увидел в этих примерах употребление слова «честь» «в полном соответствии с понятием феодальной чести»63 . Ю.М.Лотман использовал этот вывод Мещерского в своей интерпретации «рыцарской чести». Едва ли, однако, с этими оценками можно согласиться. Во-первых, совершенно не ясно, что подразумевается под этой «феодальной честью». Н.А.Мещерский не потрудился этого объяснить (и даже не сослался на Е.В.Барсова); построения же Ю.М.Лотмана по этому поводу, как мы видели, основываются на его собственных теоретических выкладках, а не на данных источников. Во-вторых, настолько разные греческие слова переводятся русским словом «честь», что едва ли здесь можно увидеть вообще какую-то систему и какое-то особое «понятие», которое бы объединяло бы все эти значения. На самом деле, исходным значением, с которым употреблялось слово «честь», было всё то же — «почёт, уважение, почести»; просто в том или ином контексте это значение могло оказаться и «радостью» (почёт — это радость для того, кому он воздаётся), и «наградой» (награда — это всегда почесть) и ещё чем-нибудь. Всё это ни о чём не свидетельствует, кроме как о привычке переводчика обращаться к употреблению этого слова в разных контекстах, что связано, видимо, с семантической широтой изначального понятия «чести» в древнерусском языке.
Переходим к памятникам оригинальной древнерусской литературы.
Сочетание слов «честь» и «слава» как устойчивую формулу находим уже в древнейших произведениях. В «Сказании чудес святою Романа и Давыда» в заключении рассказа о торжественном перенесении мощей святых в новую церковь в 1072 г. (с участием князей Изяслава, Святослава и Всеволода) говорится: «И оттол‡ утвьрди ся таковыи праздьникъ месяца маия въ 20 въ славу и чьсть святыима мученикома благодатию Господа нашего Иисуса Христа»64.
Если в «Сказании» это словосочетание используется именно для прославления святости, то в «Слове о законе и благодати» митрополита Илариона оно прилагается к человеку, — хотя и заслужившему, с точки зрения автора, «небесной славы» и приобщения к сонму святых. В торжественном обращении к князю Владимиру, крестителю Русской земли, митрополит не скупится на возвышенные эпитеты и характеристики: Владимир, в крещении Василий, называется «славныи от славныихъ рожься, благороденъ от благородныих», «честныи и славныи въ земленыих владыках, пр‡мужьственыи Василие». Восхваляя Владимира, Иларион хочет показать, что «великий каган» удостоился всей мыслимой славы — как земной, так и небесной. От более низменного патетическое велеречие ведёт автора к высшим материям.
«Все страны и гради и людие чтуть и славять коегождо ихъ учителя, иже научиша я православн‡и в‡ре, — начинает Иларион. — Похвалимъ же и мы, по сил‡ нашеи, малыими похвалами великаа и дивнаа сътворьшааго нашего учителя и наставника, великааго кагана нашеа земли Володимера, вънука старааго Игоря, сына же славнааго Святослава, иже въ своа л‡та владычествующе, мужьствомъ же и храборъствомъ прослуша въ странахъ многахъ и поб‡дами и кр‡постию поминаются нын‡ и словуть». Так охарактеризована «земная слава» Владимира. Здесь отмечаются «мужество» и «храборство» как «государственные добродетели» князя и его известность во многих странах: и то, и другое мы уже отмечали в переводной литературе. Далее митрополит переходит к утверждению о спасении Владимира и причастности его «небесной» славе (собственно о святости Владимира тогда ещё речи не шло, его канонизация состоялась, видимо, позже65 ): «Показаеть ны и ув‡ряеть самъ Спасъ Христос, какоя тя славы и чьсти сподобилъ есть на небес‡хъ». Сравнивая русского князя с императором Константином, Иларион пишет: «Егоже убо подобникъ сыи, съ т‡мъ же единоя славы и чести обещьника сътворилъ тя Господь на небес‡хъ благов‡риа твоего ради, еже им‡ въ живот‡ своемь»66.
Таким образом, Иларион не только использует формулу «слава и честь» для выражения всей суммы причитающихся Владимиру почёта и хвалы, но и соединяет два понимания «славы» (хотя сохраняя их принципиальное различение): русский князь славен как на земле, так и на небесах. Эта формула используется также и в «Молитве», сочинение которой приписывается Илариону, — но здесь уже в традиционном контексте обращения к Богу. Правда, автор «Молитвы» не возносит сам «славу и честь» Богу (как обычно это делалось в конце произведения), а утверждает (в начале «Молитвы»), что Бог «воздает» «славу же и честь» праведникам «противу трудомъ» их и творит их «причастникы своего Царьства»67 . В целом, получается, что «слава» и «честь» являются атрибутом Божественного и святого (при этом люди могут как воздавать их Богу и святым, так и сами стать сопричастны этих высших ценностей), но с другой стороны, существуют и на земле в «мирских» условиях, и эпитетами «славный» и «честный» награждаются и смертные (приобщённые как святости, так и земной славе). Так — в разных контекстах и ситуациях — эти слова употребляются и во многих других произведениях древнерусской литературы, иногда вместе, в более или менее устойчивых сочетаниях, иногда порознь. При этом, подчеркнём, слово «честь» не означает ничего более, кроме как «почёт», «уважение», «почести», вне зависимости от того контекста, в котором употребляется (религиозном, светском). Или же этим словом может обозначаться также некая ценность, достойная уважения и почитания — точно так же, как и «слава» может означать «известность», «восхваление», но в то же время и некую абстрактную сущность. Видимо, мы имеем дело просто с особенностью древнего мышления и языка: абстрактная ценность не отделялась от воплощения её, осуществления в тех или иных конкретных, видимых, вещественных формах.
Если Иларион описывает земную и небесную «славу» в одном порыве восхваления заслуг и добродетелей Владимира, то в других образцах древнерусской духовной литературы встречается и противопоставление двух ипостасей «славы» в том же духе, в каком оно развивается в переводных памятниках. Среди древнейших произведений таким подходом отличается Житие Феодосия, написанное Нестором. Разумеется, в том, как описано стремление Феодосия с измальства к духовному подвигу и отречение его от мирских благ и сует, сказывается общежитийный канон. Однако, канонические идеи и топосы ещё не стали стереотипами для автора Жития, они излагаются очень живо и осмысленно, и им придаётся новое звучание в условиях и реалиях молодого христианского Русского государства. Живыми и естественными выглядят образы матери Феодосия, которая считала его религиозные искания и смиренное поведение «укоризной» и «хулой» их «роду», или Варлаама, боярского сына, который «възлюби з‡ло» иночество и «въсхоте» «вься презьрети въ житии семь, славу и богатьство ни въ что же положивъ»68 . «Слава мира сего» и его «красьнаа прельсть» не осуждаются Нестором (за ними, так сказать, признаётся право на существование), но намеренно и последовательно противопоставляются истинной, вечной и нетленной славе во Христе.
Тема двух ипостасей славы разрабатывается весьма усиленно и в Киево-Печерском Патерике, где также всячески подчёркивается тленность «славы мира сего». Некий Василий, посланный тысяцким Ростовским с дарами в Киево-Печерский монастырь, оказывается наказан и посрамлён за то, что предпочитал «честь» от князя или вельможи поездке в монастырь и приобщения «славе» святого Феодосия69 . Инок Агапит, прославившийся даром исцеления, отказывается выйти из монастыря по зову князя: «не буди мне славы ради человеческиа пред монастырьскиа врата изыти и преступнику быти обета своего». Моисей Угрин прославляется за то, что отказался от «благъ и чьти», предложенных ему знатной полячкой, ради монашеского подвига. Наконец, вдохновенно описано отречение князя Святослава Давыдовича от «прелести житиа сего суетнаго». «Честь» и «слава» как основные «прелести» мирской жизни дважды упоминаются в Слове, посвящённом князю по прозванию Святоша. Сначала автор Слова рассказывает, как Святослав «остави княжение и честь и славу, и власть» и, «вся та ни въ что вменивъ», постригся в Киево-Печерском монастыре. Затем в уста княжеского лекаря Петра, пришедшего уговаривать монаха княжеского происхождения не взводить на свой род «укоризны» и вернуться в мир, вкладывается жалостливое восклицание: «Како от таковыа славы и чести въ последне убожество прид击70 Впрочем, словосочетание «честь и слава» прилагается в Патерике не только к земной жизни, но и к святому месту — епископ Симон в послании к Поликарпу пишет с воодушевлением: «Разумей же, брате, колика слава и честь монастыря того!» 71 .
В Повести временных лет (далее — ПВЛ), в значительной своей части принадлежащей также, видимо, перу Нестора, не встречается словосочетание «честь и слава» (или «слава и честь») как устойчивая формула. По отдельности оба слова довольно широко употребляются (согласно «Словоуказателю» к ПВЛ по Лаврентьевскому списку О.В.Творогова: первое — более 20 упоминаний, второе — более 10, не считая словообразований). Контексты употребления и значения обоих слов — приблизительно те же, что наблюдались в разобранных нами памятниках.
«Слава» в большинстве случаев относится к сфере Божественного и святого72 . Тем не менее, это понятие может применяться и к земным событиям и деяниям. В таком контексте говорится в «этимологической легенде» о происхождении названия города Переяславль. В статье под 992 г. рассказывается, как князь Владимир выступил с войском против печенегов, и полки стали друг против друга на месте, где позднее был основан город Переяславль. Некий отрок из русского войска победил в поединке печенежского воина, и город был так наречен, поскольку в том месте «перея славу отроко тъ». Тут же говорится, что благодаря этому подвигу русские победили, и Владимир возвратился в Киев «с поб‡дою и съ славою великою»73 . В рассказе о восстании в Киеве в 1068 г. «избрание» Всеслава полоцкого киевским князем горожанами, освободившими его из поруба, описывается так: «и прославиша и сред‡ двора къняжа»74 . Возможно, как считают некоторые учёные, «прославить» — это некий terminus technicus, обозначающий объявление князя владеющим той или иной «волостью». Может быть, это слово было выбрано летописцем, так как по каким-то причинам не состоялось обычное «посажение» Всеслава на княжеском «столе» (судя по миниатюрам Радзивилловской летописи и отрывочным летописным данным, такие «столы» находились в главных городских соборах, и «посажение» князя предполагало особый ритуал). Так или иначе, «слава» здесь характеризует княжескую власть как таковую.
Однажды летописец соединяет, подобно митрополиту Илариону в «Слове о законе и благодати», два рода славы — земную и небесную — для того, что прославить победу русского войска над половцами в 1111 г. Заключая рассказ о победе, он пишет: русские князья вернулись «въ свояси съ славою великою къ своимъ людемъ и ко всимъ странамъ далнимъ... [перечисляется, к каким] на славу Богу всегда и ныня и присно во в‡ки. Аминь»75 . Военная победа, таким образом, не только принесла известность русским воинам по всем странам, но и прославила христианского Бога — очевидно, потому, что побеждены были язычники, исконные враги Руси.
Другой раз мирская «слава» также появляется в сочетании с религиозными мотивами. Однако теперь речь идёт не о противопоставлении (или сопоставлении), а о другой религиозно-моральной теме: осуждение гордыни и проповедь смирения. С этой темой мы уже сталкивались, разбирая «Стословец Геннадия». Она получает особое развитие в позднейшем летописании (в том числе в повести Лаврентьевской летописи о походе Игоря Святославича 1185 г.), где мы находим так или иначе сформулированные призывы к русским князьям не искать славы, разрушая братскую «любовь» (т. е. согласие между князьями Рюрикова дома), проливая кровь христиан и причиняя вред Русской земле. Однако начатки этих мыслей, пока ещё не сформулированных столь прямо, можно найти и в Повести временных лет. По-видимому, не случайно именно «гордым» заклеймён Святополк76 . За «смыслъ буи» и «словеса величава» осуждается Олег Святославич77 . В русле этой темы находится рассуждение летописца о причинах гибели князя Бориса Вячеславича в 1078 г. в братоубийственной «сече» на Нежатине ниве: князь погиб потому, что «похваливъся велми, не в‡дыи, яко Богъ гордымъ противится, см‡ренымъ даеть благодать, да не хвалится силныи силою своею»78.
Для нас же интересна та покаяльная речь, которую произносит Василько Теребовльский в Повести о его ослеплении. Уже ослеплённый князь раздумывает о том, за что послана ему такая кара, и признаёт, что её «Богъ наведе за мое възвышенье»: дело в том, что он замышлял в одиночку разные военные мероприятия — «любо нал‡зу соб‡ славу, а любо голову свою сложю за Русскую землю». Такие замыслы расцениваются как гордыня, и за этот порок князю последовало наказание: «низложи мя Богъ и смири», — кается Василько79 . Таким образом, здесь «слава» тоже оценивается скорее негативно, но с другой точки зрения — не как символ бренности земной жизни, а как причина и предмет «высокоумных» помыслов.
О «чести» в ПВЛ говорится, в основном, при описании каких-либо важных и торжественных событий, для характеристики почёта встречи, приёма, проводов и т. д. Как правило, принимают и отпускают «с честью» послов (или им воздаётся «честь велика»)80 . В последний путь провожают тело князя «с честью»81 . В общем, «честь» упоминается тогда, когда описывается воздаяние почестей, наград за заслуги или как причитающееся в связи со статусом того лица, которое следует «почтить». Кроме послов и князей «честь» может даваться также боярину82. Всё-таки «честь» отделяется от «даров», хотя они часто упоминаются рядом83 . Учитывая то, что в «Истории Иудейской войны» русское слово «честь» однажды соответствует греческому слову, обозначающему «эскорт» (см. выше), а также то обстоятельство, что умершему князю на похоронах уже не нужны дары, но необходимо сопровождение к месту упокоения, можно догадаться, что под «честью» в ПВЛ подразумевается прежде всего почётное и торжественное сопровождение. К этому склоняет и описание, какую «честь» сотворила Ольга послам деревлян: их несли в ладье, отчего они стали «гордящеся». Рассказ о «местях» Ольги свидетельствует также, насколько важен для людей Древней Руси был этот внешний почёт при общении на «официальном уровне»: Ольга просит древлян, чтобы они прислали в Киев для сопровождения её на свадьбу к Малу «мужа нарочиты», — иначе, говорит Ольга, «не пустять мене людье Киевьстии» (и этот довод был принят)84.
В составе ПВЛ по Лаврентьевскому списку сохранились произведения князя Владимира Всеволодовича Мономаха, которые в рамках нашей темы заслуживают отдельного упоминания. Несмотря на то, что автором был человек светский, всю жизнь проведший в «мирских» заботах (о чём он сам сообщает со сдержанным достоинством), преобладающим настроением и «Поучения», и письма Олегу Святославичу является религиозно-нравственное. В этом общем тоне хорошо различимы и отзвуки двух прослеживаемых нами тем, изложенных Владимиром в тесной взаимосвязи, — проповедь смирения и размышления о бренности земного бытия. Неслучайно появление в этом контексте слов «честь» и «слава».
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
