75564-1 (670024), страница 4
Текст из файла (страница 4)
В «Поучении» сначала среди тех наставлений, которые Мономах выбрал из поучения св. Василия «Како подобает человеку быти» (вошедшего в состав Изборника 1076 г.85), находим наказ «ни в кую же им‡ти, еже от вс‡х честь»86. Затем следует призыв не возноситься в гордости и буести «суетою мира сего» и в «пустошн‡мь семь житьи» иметь в душе всегда страх Божий, хвалить и «прославлять» Бога, жить по Христовым заветам. В конце «Поучения» автор оправдывается, что описал свои военные и прочие «мирские» деяния, не сам хвалясь, а восхваляя Бога; наказ «славить» Бога даётся потомкам87. В письме Олегу Владимир почти дословно повторяет то, что уже писал в Поучении о гордости, смирении и мирской тщете: «Господь бо нашь не человекъ есть, но Богъ всеи вселен‡, иже хощеть в мегновеньи ока вся створити хощеть, то сам претерп‡ хуленье и оплеванье, и ударенье, и на смерть вдася, животом влад‡я и смертью. А мы что есмы человеци гр‡шни и лиси‡ — днесь живи, а утро мертви, днесь в слав‡ и въ чти, а заутра в гроб‡ и бес памяти...» 88
В последней фразе «слава и честь» относится к земному бытию, однако в «Молитве» это словосочетание применяется для прославления святой Троицы89. Очевидно, как мы видели и в других случаях, оба слова сами по себе нейтральны по значению и наполняются определённым оценочным содержанием в зависимости от контекста. И в «Поучении» они употребляются далеко не только в морализаторском ключе. Например, с гордостью (позволительной, очевидно, в данном случае) Мономах говорит о своём отце, что тот знал пять языков и «въ томь бо честь есть от ин‡хъ земль»90. Особенно важным для Владимира является почитание родителей и старших людей. По этому поводу он и цитирует Василия Великого (нельзя «срамлятися стар‡иших»), и сам высказывается несколько раз. Например, Мономах считает, что если его дети будут слушаться его наставлений, то ему «будеть бе-сорома». Затем он поучает в общем плане: «старыя чти яко отца, а молодыя яко братью». Тут же добавляет, кого ещё следует почитать: священников, а «боле же чтите гость, откуду же к вам придеть или простъ, или добръ, или солъ, аще не можете даромъ, — брашном и питиемь; ти бо мимоходячи прославять челов‡ка по вс‡м землямъ любо добрым, любо злымъ»91. Этот наказ уже скорее напоминает поучения Акира Премудрого, чем Варлаама из «Повести о Варлааме и Иоасафе». Но особого противоречия в том, что такого рода поучения соединяются с религиозной тематикой, не было. Какой бы «пустошней» земная жизнь ни была, она не отвергалась в принципе, и, более того, люди думали о том, как прожить её более достойно, так, чтобы не было «сорома» перед предками, современниками и потомками. Разумеется, оба подхода — «земной» и «возвышенный» — могли вступать в противоречие и конфликт (на такие случаи специально обращается внимание в Житии Феодосия и Патерике — когда отрекшихся от мира обвиняют в том, что они наносят «укоризну» роду), но всё-таки в принципе они более или менее мирно сосуществовали в некотором балансе. В «земном», житейском отношении к жизни понятия «славы» и особенно «чести» так же занимают своё важное место, как и в духовном воспарении к вечным ценностям.
В части Лаврентьевской летописи, относящейся к домонгольскому времени (кроме ПВЛ), нет развёрнутых пассажей с употреблением интересующих нас слов (за исключением нескольких мест, повторяющихся в Ипатьевской летописи и, по-видимому, восходящих к переяславской или киевской летописи, — они будут рассмотрены ниже при анализе Киевского свода кон. XII в.). «Слава» почти всегда упоминается применительно к сфере Божественного и святого. Если в заключительной части ПВЛ, восстанавливаемой по Ипатьевской летописи (под 1111 г. — см. выше), о возвращении князей с победой говорилось: они пришли «с славою великою», — то в Лаврентьевской летописи «с славою» приносят икону92, а возвращение с победой описывается двумя выражениями: вернулись либо «хваля и славя Бога»93, либо просто «с победою»94. Возвращение князей с неудачей однажды описывается так: «възвратишася с срамом великимъ в свояси» (Ольговичи не смогли взять Галич и вернулись в Чернигов) 95. Дважды летописец цитирует «мудрого Соломона» фразой, где «слава» имеет «мирской» характер: «брань славна лучьши есть мира студна». Во втором случае этой фразой оправдывается нежелание Всеволода Юрьевича заключать мир с рязанскими князьями, а епископ Черниговский Порфирий, потерпевший крах с миротворческой миссией и допустивший, по мнению летописца, какую-то «ложь» при переговорах, осуждается: о нём сказано, что он вернулся в Чернигов, «исполнивъся срама и бещестья»96.
«Честь» упоминается, в основном, в том же смысле, что и в ПВЛ. «С честью» или «с честью великою» встречают или провожают, а также хоронят, князя97, встречают и провожают послов98, встречают митрополита, вводят на кафедру нового епископа99. Один раз говорится о приглашении одним князем других «на честь пиренья»100.
Сочетание слов «слава» и «честь» как формула используется только дважды, оба раза в особых случаях. Впервые находим эту формулу при описании победы Михаила Юрьевича над Мстиславом Ростиславичем: Михаил приехал во Владимир, победив врага, захватив колодников и добычу, — то есть «с честью и с славою великою»101. Второй раз о «славе» и «чести» говорится в повести о походе Игоря Святославича (в ультрамартовской статье под 6694 г. [1186 г.]). Летописец смотрит на это предприятие с религиозно-морализаторской точки зрения и осуждает «величанье» князей: то, что они пошли «сами о соᇻ ради того, чтобы добыть «соб‡ хвалы». С иронией и сожалением он передаёт слова князей: «оже ны будет ту поб‡да, идем по них (половцев — П.С.) и луку моря, гд‡ же не ходили ни д‡ди наши, а возмем до конца свою славу и чть», — «а не в‡дуще Божья строенья», — добавляет летописец102. Характерно, что о военной победе и «славе и чести» говорят здесь князья, осуждаемые летописцем, — для него самого такая лексика чужда.
Наименее употребительны понятия «слава» и «честь», особенно первое из них, в Новгородской Первой летописи (далее — НПЛ). Возвращение новгородских дружин после побед и вообще из военных предприятий описывается так: «придоша все здрави»103 или «възвратишася с любовию»104. «С любовью» также встречают или принимают на кафедру (архи)епископов105. Это выражение может быть заменено знакомым нам выражением «с честью», которое появляется в НПЛ впервые только под 1163 г. 106 «С честью» также встречают и провожают послов . Князей новгородцы принимают тоже «с честью», «с великою честью» или «с всею правдою и честью»108.
Если отношения с князем во время его правления в Новгороде складывались хорошо, то его провожают «с честью»109; если же возникает конфликт, то вынужденный уход князя (обычно сопровождаемый погромом его дружины и сторонников среди новгородцев) рассматривается последним как «бесчестие». В 1228 г. псковичи обидели Ярослава Всеволодовича тем, что не приняли его, когда он пришёл к ним: «затворишася въ город‡, не пустиша к соб‡. Князь же, постоявъ на Дубровн‡, въспятися в Новъгород, промъкла бо ся в‡сть, бяше си въ Пльскове, яко везеть оковы, хотя ковати вяцьшее мужи». То, что князя не встретили с подобающим почётом, Ярослав расценивает как «бесчестие», тем более, что, по его утверждению, он вёз не оковы для псковичей, а дары: «не мыслилъ есмь до пльсковичь груба ничегоже, нъ везлъ есмь былъ въ коробьяхъ дары, паволокы и овощь, а они мя обещьствовали», «и положи на нихъ жалобу велику», — добавляет летописец110. Очевидно, Ярослав рассчитывал на встречу «с честью» и подготовил ответную «честь», т. е. дары111. Ярослав расценивает происшедшее как оскорбление — то ли его княжеского достоинства, то ли его лично, то ли и того, и другого, — и тем самым понятия «честь» и «бесчестье» получают некоторое новое смысловое наполнение. Об этом повороте в понимании «чести» более ясно можно судить по данным Ипатьевской летописи.
В Киевском летописном своде кон. XII в. практически не находит отражения противопоставление славы земной и небесной. Более того, слово «слава» вообще редко употребляется в контексте восхваления Божественного или святого. Даже в Слове о построении стены в Выдубицком Михайловском монастыре, заключающем летописный свод и выдержанном в религиозном духе, прославляется не только святая обитель, пожертвования в неё «во славу Божию», но и «держава самовластна» Рюрика Ростиславича, ктитора монастыря, «ко Богу изваяная славою паче зв‡здъ небесныхъ, не токмо и в Рускых концехъ в‡дома, но и сущимъ в мор‡ далече во всю землю изиидоша...» 112
Киевский свод — произведение значительно более светское, чем Повесть временных лет или Лаврентьевская летопись. Тем более важно, что авторы этого свода не отказались от другой темы, на которую мы указали в переводной литературе, в ПВЛ и в сочинениях Владимира Мономаха, — проповеди смирения и осуждения гордости князей, которые, «вознесясь умом», могут пойти на поступки, чреватые бедами как для них самих, так и для Русской земли, за которую они несут ответственность113 . Мотивы этой темы находим в рассказе о походе Игоря Святославича, хотя они здесь и не столь резко осуждающие, как в повести Лаврентьевской летописи. Автор повести, помещённой в Ипатьевскую летопись, скорее даже сочувствует князю Игорю и его «братии». Он совершенно в нейтральном тоне передаёт слова Игоря после первого успешного столкновения с половцами: «се Богъ силою своею возложилъ на врагы наша поб‡ду, а на нас честь и слава». Однако летописец также излагает покаяльную речь Игоря (где тот сожалеет о пролитой им христианской крови) и устами его бояр упрекает Игоря в «высокоумии». Игорь, согласно повести, не хотел бежать из плена, говоря: «азъ славы д‡ля не б‡жахъ тогда (во время битвы — П.С.) от дружины, и нын‡ неславнымъ путемь не имамъ поити». А «Игореви думци» возражали ему: «мысль высоку и не угодну Господеви им‡ешь в соᇻ, оставшись в плену погубишь и себя. и свою землю — «да не будеть славы тоб‡, ни живота»114 .
Автор этой повести, таким образом, подобно сочинителю Повести об ослеплении Василька Теребовльского, несмотря на всё сочувствие своему герою, твёрдо стоит на определённой нравственной позиции, осторожно намекает на то, какие уроки следует вынести из несчастных событий, и оказывается не чужд определённых религиозных идей (в конце повести даже развивается теория «казней Божиих»). Однако, в отличие от владимирского летописца, не осуждается поиск славы князьями сам по себе; наоборот, признаётся, что славу за первоначальную победу на Игореву дружину возложил Бог, а в словах «думцев» ни в коем случае не отрицается сам факт того, что «слава» должна быть всегда присуща князю. О противопоставлении земной славы и небесной нет и помину, хотя ссылка на эту идею для настоящего морализатора была бы здесь вполне уместна.
В других местах Киевского свода «слава» довольно часто упоминается для характеристики побед русского оружия. При рассказе о самой победе нередко сообщается о Божьей помощи, а для описания почётного возвращения русских князей и дружин используется формула: вернулись (или вошли в город и т. п.) «с честью и славою»115 .
Эта же формула применяется ещё в одном случае: когда говорится о занятии князем какого-нибудь «стола», причём, видимо, подразумевается некая торжественная процедура, включая въезд князя в город, встречу его с горожанами, восседание на княжеском столе в городском соборе и т.п. 116 Упоминания этой устоявшейся формулы в Киевском своде так обильны, что исследователи обычно упускают из виду этот второй случай её употребления и расценивают её как «традиционную воинскую формулу»117 . Между тем, если для более поздних «воинских повестей»118 и ещё более позднего русского эпоса такая оценка и верна, то для домонгольского времени говорить о какой-то военной специфике употребления этого выражения не приходится. Непонятно, например, что «традиционно воинского» в следующем сообщении летописи под 1194 г.: умер киевский князь Святослав Всеволодович «и по‡ха Рюрик Кыеву, изидоша противо ему со кресты митрополитъ, игумени вси и кияни вси от мала и до велика с радостью великою. Рюрикъ же вшедъ во святую Софью и поклонися святому Спасу и свят‡и Богородиц‡ и с‡де на стол‡ д‡да своего и отца своего славою и съ честью великою...» 119
По всей видимости, в XII в. сочетание слов «честь» и «слава», привычное для древнерусских книжников по религиозной, в основном, переводной литературе, только начало складываться в устойчивую формулу. Область применения этого словосочетания (в каком жанре, в какой ситуации и т. д.) ещё не определилась до конца. Традиционным для того времени скорее было употребление его в церковно-богослужебной сфере или, во всяком случае, для прославления сакрального начала. Во внерелигиозном контексте наметилась тенденция использовать словосочетание для характеристики выдающегося события «государственного» масштаба (победы русских полков или «посажения» князя на «стол»). Однако едва ли эту тенденцию можно назвать стабильной. Наряду с этим словосочетанием в Киевском своде используются для описания тех же ситуаций и другие формулы: «с честью и похвалою великою», «с великою радостью и честью», «с достохвалною честью» и др.120 Даже в Галицко-Волынской летописи, произведении несомненно более светского характера, проникнутом «воинским» духом, эта формула в чистом виде встречается только два раза121 , хотя нередко используются близкие выражения: дружины и князья приходят «со славою», «с победою и честью великою», «с честью» и др.122 Учитывая эти обстоятельства, можно правильно оценить и использование данного словосочетания в «Слове о полку Игореве». Однако, так как в «Слове» «честь» и «слава» упоминаются и по отдельности, в разных контекстах, то для полноты картины, прежде чем обращаться к «Слову«, рассмотрим, что имеется ввиду в летописи под понятием «честь».
В большинстве случаев в Киевском своде, как и в других летописях, с помощью слова «честь» описываются торжественные встречи и проводы князей (а также их похороны), послов и церковных иерархов. Очень часто «честь» в таких местах упоминается вместе с дарами (которыми «чествуются» князья, послы) и праздничными пирами; нередко также указывается, что встречи князей прошли не только «с честью», но и «с любовью» (ср. выше такое же выражение Новгородской летописи) 123 . Само собой разумеется, как и в остальных летописях и других памятниках древнерусской литературы, «честь» воздаётся духовенству (в этом контексте часто используются такие словообразования, как «чтити», «честен» и т.п.)124.
В некоторых случае в Киевском своде «честь» употребляется практически тождественно «славе», и, безусловно, это свидетельствует о том, что сочетание этих слов, действительно, стало устойчивым и оба слова взаимозаменяемы. Мы видели выше (в ПВЛ, Слове о построении стены Михайловского монастыря), что известность Русской земли, побед и достижений её князей выражается понятием «слава» (восприятие этого понятия в таком — «пространственном, ландшафтно-географическом аспекте» — «в эпоху монументального историзма» особенно выделял Д.С.Лихачёв125); причём указывается, что это Бог «прославил» Русскую землю. Совершенно в таком смысле говорит об образе Русской земли среди «чужих языков» князь Изяслав Мстиславич перед битвой с венграми, ссылаясь, однако, не на «славу», а на «честь»: «братия и дружино, Богъ всегда Рускы земл‡ и Руских сыновъ въ бещестьи не положилъ есть, на всих м‡стехъ честь свою взимали суть. Ныне же, братие, ревнуимы тому вси: у сих земляхъ и перед чюжими языкы даи ны Богъ честь свою взяти». Князь Мстислав Изяславич так же, как и его отец, в выражение, в котором обычно используется понятие «слава», вставляет слово «честь»: «братье, пожальте си о Рускои земли», — обращается киевский князь к своей дружине, призывая её в поход на половцев, — «а л‡по ны было, братье, възряче на Божию помочь и на молитву свято‡ Богородици поискати отець своихъ и д‡дъ своихъ пути и своеи чести»126.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
