71576-1 (669912)
Текст из файла
О возможности актуализации методологического опыта русских историков-неокантианцев
Д.П. Синельников
Выход исторических исследований на теоретический уровень осуществляется в широком социокультурном контексте под воздействием множества факторов. Один из них - традиция методологических поисков. Осмысление традиции всегда предполагает обращение к прошлому.Последнее,однако, интересно не само по себе, не как замкнутое на себя состояние, а как движение в сторону настоящего и будущего.Такой подход позволяет "высвечивать" в минувшем не все, что когда-либо случилось, и потому заняло свое место на хронологической шкале истории, а в первую очередь исторически значительное. На такого рода статус в сфере методологии истории претендует в том числе и неокантианское направление в отечественной историографии, особенно популярное в последнее десятилетие XIX в. и в первые десятилетия XX в. В современной литературе предпринята даже попытка представить историков-неокантианцев как мыслителей, продемонстрировавших готовность "взять на себя роль самосознания науки, уже очертивших реальные пути ее выхода из острейшей кризисной ситуации, предлагавших новую картину научного мира и присутствия в ней человека" [15,c.51]. Соответственно, именно на опыт историков-неокантианцев возлагаются особые надежды при решении нынешних проблем отечественной исторической науки. Вопрос о степени оправданности таких надежд - основной вопрос данной работы.
Так же как и марксизм, и позитивизм - весьма влиятельные направления общественной мысли - неокантианство приходит в Россию из Европы. Наиболее значительную роль здесь сыграла Баденская школа и ее основоположники - В. Виндельбанд и Г. Риккерт. По замечанию В.Ф. Асмуса, новое философское учение "на первых порах не было даже замечено историками. Прошло немало времени, потребовались немалые усилия, чтобы расшевелить историков и заставить их понять, что существует целая философская школа, избравшая темою своих занятий вопрос о логическом своеобразии исторической науки. ....Однако, чем позже новое логическое течение получило резонанс в среде историков, тем сильнее оказалось его влияние на историографическую мысль. С той же легкостью, с какой раньше игнорировали вообще проблему логики истории, теперь уверовали и в ее значение и в то ее разрешение, которое было предложено фрейбургским неокантианством. Не привыкшая разбираться в философских и логических проблемах, не знакомая с историей логики исторического познания, мысль эмпириков-историков без должной критики и осмотрительности подчинилась влиянию первой же философской школы, которая создала атмосферу широкого научного интереса к проблемам логики истории. За поздним знакомством последовало быстрое и легкомысленное обращение в новую веру" [1,c.355-356].
Процитированные суждения В.Ф. Асмуса по-своему замечательны, поскольку весьма характерны для марксистских позиций в отношении неокантианства и выражают довольно устойчивую схему, сохраняющуюся, пусть и в несколько модифицированном виде, в работах современных отечественных исследователей [8].
Скептически оценивали успехи неокантианцев на российской почве и представители явно оппозиционной марксизму религиозной философии. Один из крупнейших отечественных мыслителей Н.А. Бердяев весьма высоко оценивал представителей западного неокантианства - Риккерта и его школу он относил к самым замечательным и злободневным явлениям современной ему философии [3,c.86], при определении места и роли неокантианства в российской общественной мысли писал, что данное направление на русской почве так и не стало творческим, а было лишь "орудием освобождения от марксизма и позитивизма и способом выражения назревших идеалистических настроений" [4,c.23].
Обе приведенные позиции, при всей своей нелицеприятности для отечественного неокантианства, важны как своеобразный интеллектуальный раздражитель. Ни марксисты, ни русские религиозные философы по-настоящему в серьезную полемику с неокантианством не вступали, и потому их утверждения о вторичности российского неокантианства страдают декларативностью и требуют уточнения. Другое дело, что даже такой уровень дискуссии позволил обнаружить действительную и так и непреодоленную слабость неокантианства.
Неокантианство в России, на самом деле, во многом оказалось достаточно сильной реакцией отторжения на абстрактно-всеобщие социологические схемы марксизма, продолжавшие гегелевскую традицию натурфилософии, в частности, особое неприятие неокантианцев вызывала абсолютизация роли экономического фактора в истории [18,c.61-68], с одной стороны, и на эмпиризм позитивизма, считавшего бесплодным всякое критическое обсуждение основных принципов познания - с другой [13,c.406].
Однако дело отнюдь не сводится к противостоянию тому или иному конкретному оппоненту, ибо критика познающего разума стала фундаментальным принципом всего направления, что и получило закрепление в самом названии - "неокантианство", совершенно очевидной историко-философской аллюзии. Кант в своем критическом анализе способности суждения как соединения сферы познания и желания [7] основывался на идее относительности, условности знания. Причем относительность понималась не только и не столько как зависимость наших знаний от организма, способного воспринимать действия внешнего мира, и от внешнего мира, поскольку он способен воздействовать на организм (на ограниченность подобной интерпретации кантовской позиции позитивистами совершенно справедливо указывал А.С.Лаппо-Данилевский [13,c.407]).Главное же состояло в том, что знания возникают из способности познающего субъекта судить о чем-либо, а значит - формулировать свое отношение к предмету рассмотрения и делать это так, как если бы такое отношение было единственно возможным, т.е. необходимым, но, и здесь вся тонкость, не забывая, что необходимость суждения все-таки условна. Как отметил В.С.Библер, способ суждения у Канта " придает серьезным сферам природы и свободы некий метафорический, переносный смысл. И тем самым, судя о предметах природы как о предметах искусства и судя о предметах искусства как о предметах природы, индивид приобретает пусть узкую, но действительную, а не иллюзорную самостоятельность, возможность определять предметы и поступки не по их собственным законам, но - метафорически! И - в этом смысле - свободно" [5,c.176]. Таким образом, ведется своеобразная интеллектуальная игра по определенным правилам. "Внутри" самой игры правила-принципы определяют все, "вне" игры - могут не иметь никакого значения. Отсюда возникает возможность методологической рефлексии, ставящей вопрос об основаниях знания вообще, т.е. о природе самих правил. Но цена за реализацию такой возможности - отказ от онтологической проблематики классического типа и уход в логико-гносеологическую сферу.
Критический анализ логико-гносеологических основ различных направлений обнаруживает свою плодотворность прежде всего в методологии науки. Тема науки приобретает большее значение, потому что именно науке случилось сыграть роль "пункта", где "встречаются" три влиятельнейших направления рационалистической мысли: марксизм, позитивизм, неокантианство. "Встреча" происходит как процесс самосознания науки, методологическая рефлексия выступает одновременно и как внутренняя форма, и как результат "пересечения" направлений. В содержательном плане методологическая рефлексия означает переосмысление сложившегося образа науки". Историки, методологи и философы науки чаще всего называют такое представление "картезианским идеалом науки", имея в виду под ним определенную устойчивую, воспроизводящуюся по крайней мере в основных научных дисциплинах - в физике, химии, математике и т.п. - структуру научной рациональности" [17,c.156]. В той мере, в какой историческая мысль X1X в. претендовала на статус научности, она была вынуждена подстраиваться под этот идеал [9,c.5-11].
Благодаря своей критической направленности именно неокантианство сделало задачу переосмысления такого идеала научности своей центральной задачей. А сосредоточив свое внимание на методологической его составляющей, оно оказалось наиболее методологически нагруженным: методология присутствует здесь в "чистом виде". Методологически пафос возникает благодаря заданному неокантианцами внутреннему дуализму науки. Имеется в виду выделение наук, пользующихся, по-преимуществу, номотетическим методом для формулировки законов (науки о природе), и наук с идеографическим методом, ориентированных на изучение частных, неповторимых событий (науки о культуре) [6,c.320]. Такого рода названия ни в коей мере нельзя отождествлять с традиционным естествознанием и с традиционной историей, поскольку имеются в виду лишь методы, но не предметные области. Природа и история, говорит Риккерт, это "не две различные реальности, но одна и та же действительность, рассматриваемая с двух различных точек зрения" [14,c.92]. "Действительность становится природой, если мы рассматриваем ее с точки зрения общего, она становится историей, если мы рассматриваем ее с точки зрения индивидуального" [14,с. 92]. Отсюда следует, что система понятий неокантианства лишена онтологического статуса, а имеет только методологический. Проблема бытия снята, а предмет можно, оказывается, сконструировать, "задать" познающим субъектом самому себе. Кроме того, необходимо отметить, что уровень рассмотрения внутреннего методологического дуализма научного знания в ортодоксальном неокантианстве был достаточно абстрактным: только в рамках науки в целом, а не на уровне конкретных наук. Только применительно ко всей науке признается необходимость двух методов, а в какой-либо отдельной науке предполагается господство одного, использование второго возможно, но не вытекает из внутренней природы данной науки. Вот здесь-то и обнаруживается очень важная, на наш взгляд, проблема единства - полноты научного знания, которую западные неокантианцы, декларируя необходимость как генерализирующего, так и индивидуального методов, не разрешают. Вопрос о характере связи двух подходов, о механизме их отношений остается на периферии внимания методологов, хотя его постановка в неявном виде и предполагается.
Когда же начинается перевод неокантианской методологии в плоскость конкретного научного исследования, то возникают серьезные трудности [16,c.131-134]. Попытку преодоления этих трудностей предприняли отечественные историки-неокантианцы, поставив вопрос о специфической логике исследований именно в исторической науке. Приоритет здесь принадлежит А.С. Лаппо-Данилевскому, продолжившему направление, логически заданное Баденской школой, но находясь не внутри неокантианской традиции, а осуществив своеобразный выход из нее. Он обратился к наследию по методологии исторического познания И.М. Хладениуса - немецкого мыслителя XVIII в. [11]. Исследования Хладениуса предшествовали критической реформе Канта и оказались забытыми философами и логиками вплоть до начала ХХ в. [10,c.29-30]. Хладениус попытался ввести специфически вид понятий, в которых мыслятся множества, создающие в себе кроме индивидов еще и отношения между ними.
Размышляя над идеями Хладениуса, Лаппо-Данилевский показывает специфику логики исторической науки как "логики представительства", когда происходит перенос признаков некоторых членов группы на всю группку, т.е. имеет место заключение от части к целому, где часть - замечательные, типичные события. Главное, следовательно, состоит в том, чтобы найти, "открыть" такие замечательные события. Научить этому невозможно, поскольку "...открытия происходят путем догадки благодаря интуиции исследователя. Методов для выработки таких догадок в науке не дается: возникновение догадок зависит от природных дарований исследователя, в частности его способности "угадывания", а также от степени его навыка в исследовании. ...Университетские практические занятия по истории должны культивировать способность к "угадыванию" в сфере исторического исследования" [18,c.4]. Совершенно не случайно термин "угадывание" закавычен: его чрезвычайно трудно определить логически, да, пожалуй, и невозможно. Так же невозможно определить и то, на что "угадывание" направлено - "событие". С точки зрения формальной логики, то, что называют "событием" неокантианцы, неопределимо, ибо невозможно указать логическую процедуру такого определения. Вот характерное рассуждение: "Итак, в мире существуют лишь события, наш же ум, обобщающий сходное в этих событиях, создает так называемые состояния. Говоря о состояниях, мы лишь констатируем сходное в отдельных событиях" [18,c.22]. С состояниями здесь все понятно: это понятие - продукт обобщения. А вот событие - данность, причем непосредственная. Можно, конечно, сослаться на ценности "как некий абсолютный, а потому и запредельный смысл" [8,c.259]. Но проблемы это не решит, так как понятия события и ценности однотипны. И не только потому, что их невозможно в принципе определить средствами традиционной формальной логики. Главное - они выполняют одну и ту же функцию. Функцию методологических ориентиров, нацеливающих познание на целостное "видение" предмета. Разница только в том, что ценность - идея абсолютной целостности, завершенности "видения", как бы выходящая за пределы познания его цель. А событие - предел возможного целостного "видения" предмета в рамках специального исследования. Здесь и теперь. Другими словами, оба понятия фиксируют пределы познающих возможностей человека, но особым образом: не холодно, не отстраненно, а сообщая познанию этический смысл.
Если невозможно научить историка "угадывать" события, то научить его проверять предмет принадлежности возникших интуиций к научному знанию можно и должно, чтобы на смешать жанры: научный и художественный. Способы проверки как раз и представляются традиционной логикой обобщений, в частности, через построение причинно-следственных рядов. В результате получается, что генерализирующий метод присутствует в исторической науке не просто наряду с индивидуализирующим, а как непременное, внутренне необходимое условие существования последнего. Это тот критерий, что сообщает идеографии статус научности. А.С. Лаппо-Данилевский подчеркивал, что идеографическое знание получает "научный характер лишь в том случае, если оно пользуется номотетическим знанием и умеет приноровить его к установлению исторического значения индивидуального" [12,c.28].
Характеристики
Тип файла документ
Документы такого типа открываются такими программами, как Microsoft Office Word на компьютерах Windows, Apple Pages на компьютерах Mac, Open Office - бесплатная альтернатива на различных платформах, в том числе Linux. Наиболее простым и современным решением будут Google документы, так как открываются онлайн без скачивания прямо в браузере на любой платформе. Существуют российские качественные аналоги, например от Яндекса.
Будьте внимательны на мобильных устройствах, так как там используются упрощённый функционал даже в официальном приложении от Microsoft, поэтому для просмотра скачивайте PDF-версию. А если нужно редактировать файл, то используйте оригинальный файл.
Файлы такого типа обычно разбиты на страницы, а текст может быть форматированным (жирный, курсив, выбор шрифта, таблицы и т.п.), а также в него можно добавлять изображения. Формат идеально подходит для рефератов, докладов и РПЗ курсовых проектов, которые необходимо распечатать. Кстати перед печатью также сохраняйте файл в PDF, так как принтер может начудить со шрифтами.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
