CBRR1523 (669760), страница 3
Текст из файла (страница 3)
С 6 часов утра 25 февраля полиция уже заняла свои места, к 7 часам стали подходить и солдаты гвардейских частей. У Охтинского, Александровского, Троицкого и Николаевского мостов с двух сторон, у обоих берегов, встали сдвоенные военно-полицейские заставы. Наряды полиции и войск патрулировали Смольнинскую, Воскресенскую, Французскую, Дворцовую и Адмиралтейскую набережные.
Лишь утром 25 февраля на конспиративной квартире на Сердобольской улице, в доме 35, смогли ненадолго сойтись члены большевистского центра – Русского бюро ЦК РСДРП(б) и Петербургского комитета. Тут были хозяин квартиры Д. А. Павлов, А. Г. Шляпников, П. А. Залуцкий, В. М. Молотов, Н. Ф. Свешников, еще несколько человек. Они приняли текст “боевой листовки”, составленной на основе присланного из Москвы документа, написанного известным партийным публицистом М. С. Ольминским. В конце листовки прямо говорилось: “Отдельное выступление может разрастись во всероссийскую революцию”. В отношении же движения в Петрограде была подтверждена прежняя директива: стараться охватить своим идейно-организационным влиянием начавшееся массовое рабочее движение, направить его в русло организованной борьбы против самодержавия и против войны.
С утра на большинстве предприятий всех районов Петрограда начались митинги и собрания. Большевики, ораторы других партий, беспартийные рабочие сменяли друг друга. Рабочие, за два дня познавшие вкус свободы, не собирались прекращать забастовку и демонстрации. Они с восторгом внимали ораторам.
Гул одобрения и аплодисменты были ответом на эти слова. Атмосфера была накалена. Тысячи глаз сверкали решимостью. С пением революционных песен пятитысячная масса рабочих завода хлынула на Сампсониевский проспект. Так же поступали и рабочие подавляющего большинства заводов и фабрик Выборгского района. Стачка здесь с самого утра стала всеобщей. К 9–10 часам утра все главные проспекты Выборгской стороны были заполнены народом. Предвидя стычки с полицией, рабочие пытались вооружиться железными прутами, самодельными кинжалами, ножами. У некоторых были револьверы. Тысячи рабочих, особенно подростки и рабочая молодежь, осадили оба полицейских участка Выборгской стороны. Полицейские сочли за благо оставить свои участки и в полном составе двинулись к Финляндскому вокзалу и Александровскому мосту, поближе к мощным заставам конных городовых и войск. С наступлением темноты оба участка были разгромлены и подожжены. Это было уже, хотя и единичным, актом открытой борьбы с царской властью.
Многотысячные колонны демонстрантов Выборгской стороны направились к Александровскому мосту. Такие же организованные колонны шли с Петроградской стороны к Троицкому мосту, с Васильевского острова к Николаевскому, с Нарвской заставы к местам через Обводный канал и Фонтанку. Рабочие Обуховского и Невского районов проходили уже по левому берегу вдоль Невы, но им предстояло совершить путь в 10 километров, прежде чем дойти до центра города. Всюду демонстранты могли видеть наскоро отпечатанные объявления главнокомандующего округа генерала Хабалова. В них говорилось, что рабочие должны выйти на работу не позднее вторника, 28 февраля. А понедельник, 27 февраля, фактически объявлялся нерабочим по приказу начальства. Власти, таким образом, давали рабочим два дня на “раскачку”, на обдумывание положения. Но обращение содержало и угрозу. Если забастовка не прекратится, то будут немедленно призваны в войска новобранцы призыва 1917, 1918 и 1919 годов. Но эта угроза не подействовала, тем более что срок ее исполнения оттягивался на целых три дня!
Все ближе подходили бастующие к мостам, закрытым заставами. Прорваться через них было почти невозможно. Но солдаты вели себя дружелюбно. Они не двигались с места, но и не и направляли своих штыков на демонстрантов. Вскоре во многих местах рабочие вплотную подошли к солдатским заставам. Завязывались разговоры. Офицеры вели себя пассивно, не имея приказа об открытии стрельбы. Солдаты посмелее балагурили с работницами, перекидывались шутками с рабочими. Кое-где шла настоящая агитация. Кто-то попробовал спуститься на лед рядом с Александровским мостом. Офицеры покричали для вида, но мешать не стали. И скоро демонстранты пошли прямо по льду Невы на левый берег. Выход был найден, и в обход мостов рабочие устремились на набережные и в центр города. Полиция пыталась не пускать рабочих на гранитные входы Французской набережной. Тогда шли на Воскресенскую. А вскоре в десятках мест рабочие забирались на левый берег. Сил полиции стало не хватать.
Такие же картины наблюдались у Троицкого и Николаевского мостов, в районе Охтинского моста и Александро-Невской лавры. Снова десятки тысяч человек оказались на Невском проспекте. Теперь они шли уже к Знаменской площади, к Казанскому собору. Если войска всюду почти держались нейтрально по отношению к демонстрантам, а иногда и дружественно, если казаки пытались быть в стороне от действий против рабочих, то пешие и особенно конные городовые яростно нападали на людей. Рабочие сопротивлялись. Многие уже заранее несли с собой булыжники, гайки, куски металла. Ими они пытались отбиваться от конных городовых. Число раненых с обеих сторон измерялось 25 февраля уже десятками. Несмотря на отсутствие общего приказа об открытии огня, все же были отдельные случаи стрельбы в демонстрантов. Так, у часовни Гостиного двора на углу Невского и Перинной линии в ответ на револьверные выстрелы из толпы спешившиеся кавалеристы открыли огонь. На Трубочном заводе при попытке рабочих забастовать и выйти на улицу поручик запасного батальона гвардии Финляндского полка, присланного вместе с солдатами для охраны завода и противодействия забастовщикам, в упор застрелил рабочего Ивана Дмитриева. Это вызвало всеобщее возмущение. Работа на заводе прекратилась около 13 часов, и 10 тысяч его рабочих влились в ряды демонстрантов на Васильевском острове.
Очевидцы событий рассказывали, что в действиях масс в центре города была заметна уже большая организованность, чем накануне. На ряде предприятий возникли рабочие комитеты из представителей большевиков и других социалистических партий, которые взяли на себя оперативное руководство движением. Опытные рабочие, пережившие 1905 год, стали поговаривать о необходимости создания Совета рабочих депутатов.
Знаменская площадь в этот день была центром событий. Людское море заливало огромный треугольник между Литовкой, Николаевским вокзалом и гостиницей “Северная”. Трамвайное движение было остановлено, пути забиты вагонами. У памятника Александру III, защищавшего своим цоколем ораторов, продолжался многочасовой митинг. Полиция, выполняя приказ, попыталась разогнать собравшихся и пробиться к памятнику. Большой отряд полицейских возглавлялся приставом Александро-Невской части (часть эта помещалась в двух шагах, прямо напротив Суворовского проспекта. С пожарной каланчи можно было видеть все, что делается на Знаменской площади). Засвистели нагайки, люди стали с криками разбегаться. Но тут казаки, до этого лишь наблюдавшие за действиями толпы, бросились на полицейских. Тяготы войны, произвол власти, близость огромных масс организованного пролетариата изменили и психологию казаков. Одни из них взмахнул шашкой. И пристав упал мертвым, с рассеченной головой и туловищем. Остальные полицейские оцепенели. А потом бросились врассыпную назад. Вслед им неслось мощное “ура-а-а!”. Казаков качали. Это случилось около 15 часов.
В это же время весь Невский проспект был забит плотной массой демонстрантов. Они медленно двигались то к Знаменской площади, то к Казанскому собору. В разных местах полиция, конные городовые и солдатские заставы пытались остановить еще демонстрантов. У Гостиного двора в середине дня колонне рабочих Выборгского района преградила путь цепь солдат.
Солдаты с винтовками стали двигаться на рабочих. Большинство последних в замешательстве отступили.
Демонстрации, начавшиеся 23 февраля и продолжавшиеся на следующий день, 25-го перерастали в нечто большее.
Это была уже революция.
Заседание Государственной думы в этот день было весьма кратким. Министр земледелия Риттих согласился считать продовольственный вопрос в Петрограде не терпящим отлагательств и от имени правительства сообщил, что продовольственное дело в столице передается в руки города. Члены Думы в своих выступлениях сожалели, что это решение принято так поздно. Шингарев сказал, в частности, что полиция, несомненно, начнет “арестовывать и хватать” представителей общественности, если они попробуют создать свои самодеятельные комитеты в помощь городскому самоуправлению. Чхеидзе и Керенский предложили собраться для обсуждения этого вопроса уже в понедельник, 27 февраля. Однако предложение было отклонено. Дума заседала только 49 минут. Следующее заседание назначалось на вторник, 28 февраля, на 11 часов. Большинство членов Думы не видели чего-либо необычного в том, что происходило третий день на улицах города. Поэтому и решили “ждать” до вторника. Авось и рабочие приступят к работам. “Левые” же только и просили, что собраться в понедельник. Никто из них не мог предположить, что за эти два дня произойдет восстание и что заседание Думы от 25 февраля станет последним официальным заседанием IV Государственной думы.
Оценивая события 25 февраля в Петрограде, можно сделать вывод, что они закончились не в пользу правительства. Хотя власти и преуменьшали число бастовавших, но даже Протопопов вынужден был признать, что их было не менее 200 тысяч. А более точные подсчеты дают число 300 тысяч! Фактически это была всеобщая стачка.
Несмотря на отчаянные попытки властей силами полиции, войск и казаков остановить демонстрантов, рабочие и присоединившаяся к ним часть беднейшего городского населения и учащихся овладели центром города, провели там митинги. Многие рабочие с Выборгской стороны были на улице по 10–11 часов. Они буквально валились с ног от голода и усталости, но домой не уходили. Лишь с темнотой опустел центр города.
Можно без особого преувеличения сказать, что правительство проиграло еще 25 февраля. Это было предопределено исходом событий этого дня. Он оставил глубокий след в сознании солдат гвардейских частей. Военные власти не отдали приказа о стрельбе по демонстрантам. Это облегчило положение солдат. Рядовые из запасных батальонов гвардейских частей сами всего несколько месяцев назад были крестьянами или рабочими, приказчиками, ремесленниками, словом, частью простого народа. И они, чтобы им ни говорили офицеры, не могли видеть в демонстрантах “внутреннего врага”. Они знали, что делают эти люди на улицах, знали, чего они хотят, чего добиваются. Они сами ютились на нарах в три этажа, в переполненных душных казармах. Еда была плохая, рационы маленькие, служба и занятия выматывали душу и тело. Впереди маячила скорая отправка в окопы. Эти солдаты были подневольными защитниками старого строя. Вот почему они радовались, что им уже второй день не отдавали приказа о стрельбе в народ.
Хабалов и Протопопов были уверены, что им удастся справиться с волнением без стрельбы. И причина этого лежала не в гуманных соображениях. Военный министр Беляев говорил, что “трупы на Невском произведут ужасное впечатление на союзников”. Опасались и дурного впечатления, которое расстрел произведет на действующую армию. Власти боялись нового 9 января в столице. А, кроме того, многие из них лишатся своих теплых местечек и станут козлами отпущения для царского гнева. В 14 часов 40 минут генерал Хабалов направил в ставку секретную телеграмму на имя начальника штаба верховного главнокомандующего генерала М. В. Алексеева. Он называл события 23–25 февраля забастовкой “вследствие недостатка хлеба”. Далее сообщалось об уличных выступлениях и о том, что “толпа рассеяна”. Протопопов со своей стороны послал телеграмму дворцовому коменданту В. Н. Воейкову о забастовке на продовольственной почве, “сопровождающейся уличными беспорядками”. Его телеграмма кончалась так:
“Движение носит неорганизованный, стихийный характер, наряду с эксцессами противоправительственного свойства, буйствующие, местами, приветствуют войска. Прекращению дальнейших беспорядков принимаются энергичные меры военным начальством. В Москве спокойно”.
25 февраля над ставкой пробежала легкая тень тревоги. Прибыло несколько офицеров, которые рассказывали, что они видели “своими глазами” 23 февраля. Но распорядок привычной жизни в ставке не изменился. После пятичасового чая император, как обычно, удалился к себе. Он просмотрел почту, доклады, прибывшие из Петрограда от некоторых министров. Затем пришел генерал Алексеев.
Алексеев протянул царю телеграмму Хабалова. Тот внимательно прочитал ее, но выражение лица его нисколько не изменилось. Лишь слегка вопросительно он поднял глаза на начальника штаба.
Он слушал Алексеева вполуха. На самом деле продолжал думать о прочитанной телеграмме. Острой иглой в сердце кольнуло вдруг предчувствие беды. Но он попытался отогнать его. В конце концов это только забастовка. Они, несомненно, справятся сами и быстро. Однако мысль невольно возвращалась к Царскому Селу, к детям, к жене. Надо, однако, постараться скорее здесь все закончить. Придется, пожалуй, ехать.
За обедом он был весел. Придворный историограф генерал Дубенский заметил, что “государь как будто встревожен”. Обед кончился в 20 часов 30 минут. Дубенский, вернувшись к себе, записал в своем дневнике: “Из Петрограда тревожные известия: голодные рабочие требуют хлеба, их разгоняют казаки, забастовали фабрики и заводы, Государственная дума заседает очень шумно, социал-демократы, Керенский взывают к ниспровержению самодержавной власти, а власти нет. Вопрос о продовольствии стоит очень плохо. Во многих городах, в том числе в Петрограде и Москве, хлеба нет. Оттого и являются голодные бунты”.
В это время Воейков принес телеграмму Протопопова. Она гораздо больше встревожила царя. “Беспорядки?” Это уже не забастовка. Это пахнет большим. “Буйствующие” – что еще за слово выдумал наш “Калинин”? Они приветствуют войска! Хоть и приветствуют, а все равно буйствующие. И уж признает, что есть “противоправительственные эксцессы”! Нет, необходимо действовать. Алексеева надо позвать.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
