54077 (669357), страница 8
Текст из файла (страница 8)
У Достоевского является преобладающей явная антитеза – «органический» – «неорганический». Петербург Достоевского – это самый вымышленный, искусственный, призрачный город. Но в текстах преобладает еще и скрытая оппозиция – природа – цивилизация. В частности, для Р.Раскольникова, каторга – место предназначенное по своей сути для ограничения человеческой свободы, оказывается местом более пригодным для свободного проживания человеческой личности, нежели реальная «воля» большого города.
Публицистические статьи Гоголя, Белинского и Герцена наглядно показали, что тема Петербурга в литературе уже выходит за рамки одного города и перерастает в масштаб всей страны. Москва и Петербург, таким образом, становятся особыми полюсами бинарной русской культуры.
2.3. Москва-Петербург в русской художественной литературе рубежа XIX- начала XX веков.
На рубеже XIX – начала XX веков тема города и городской среды становится центральной в русской художественной литературе. К ней обращаются на страницах своих произведений такие писатели и поэты как А. Блок, А. Белый, О. Мандельштам и многие другие
А. Блока называют поэтом Петербурга. Петербург всегда был главным местом действия блоковской лирики. Каким же был реальный, исторический Петербург в конце девяностых – начале девятисотых годов, когда А.Блок входил в жизнь и в литературу?
Это был большой, многолюдный город. Уходили в прошлое времена патриархальные, неторопливые. Жизнь с каждым годом все больше набирала скорость. С каждым годом росли блеск и нищета Санкт-Петербурга. По-прежнему сохранял город облик военной столицы – с частой барабанной дробью, медью оркестров, тяжким шагом пехоты, слитным топотом конницы.
Город занимал в личной жизни поэта одно из главных мест. Именно в Петербурге у поэта развился роман. Город со всеми своими историческими преданиями и литературными мифами стал словно бы третьим лицом, соучаствующим в том, что происходило между молодыми людьми. «И зима, и город, и внезапные встречи –все вспыхивает и все безотчетно» – пишет Блок возлюбленный. Ко времени встречи с Любовью Менделеевой Блок уже пережил первую пылкую влюбленность, которая оставила очень заметный след в его стихах. В строчках, вызванных этими встречами, упоминается и город. По большей части это город «вообще», в сущности названия отличают в нем Петербург.
«Луна проснулась. Город шумный
Гремит вдали и льет огни…
Город спит, окутан мглою,
Чуть мерцают фонари…
Там далеко, за Невою,
Вижу отблески зари…»/7/.
И лишь изредка Петербург проступает в своей особой, единственной в своем роде сущности, воздействующей на душевное состояние и судьбу человека.
«Наша любовь обманулась,
Или стеря увлекла –
Только во мне шевельнулась
Синяя города мгла…».
А когда вскоре на юного Блока нахлынула новая любовь – огромная всепоглощающая – и когда все, что было связано с предыдущей влюбленностью, отступило на задний план – в стихах появляется некая загадочная женская тень.
«Не ты ль в моих мечтах, певучая, прошла
Над берегом Невы и за чертой столицы?…»/33/.
Пришла петербургская осень с огненными закатами, за нею – снежная зима. Петербург все больше дает о себе знать – своей мглой, туманами, огнями, влекущими и обманными видениями.
«Зарево белое, желтое, красное,
Крики и звон вдалеке.
Ты не обманешь, тревога напрасная,
Вижу огни на реке.
Заревом ярким и поздними криками
Ты не разрушишь мечты.
Смотрится призрак очами великими
Из-за людской суеты…»/7/.
Исследователь Александров А.А. говорит, что у Блока город на первых порах воспринимается как начало чуждое, посягающее на высокую мечту поэта. Но пройдет немного времени – и все переменится: оказывается, этот шумный и будто бы чуждый мир обладает громадной силой притягательности, и от него уже никуда не уйти. Потом Блок скажет, что душа поэта не может оставаться «молчаливой, ушедшей в себя» – именно потому, что ее тревожат «людские обитатели – города»: так в магическом вихре и свете, возникают «страшные и прекрасные видения жизни»/1/.
Обстоятельства литературной биографии Блока сложились таким образом, что первое признание как поэт снискал он не в Петербурге, а в Москве. Находясь в Москве, Блок сравнивал два города. И всегда Петербург оказывался хуже Москвы. Столица на Неве представилась городом мглы, болотным «бургом». Москва же была «градом» со сказочными теремами, освещенными чудо-зарей, родиной философа В.Соловьева, который верил в красоту будущей жизни, призывал к преодолению эгоизма и истинно любовным отношениям. Москва показалась А. Блоку местом, откуда лучше слышны «торжествующие созвучия» будущего.
В традиционном соперничестве двух русских столиц А.Блок на некоторое время встал на сторону первопрестольной. «В Москве счастье за облачком, - говорил он – в Петербурге за черной тучкой». А.Блок восторгался тем, что в Москве люди лучше, чем в Петербурге и немало стихотворений А.Блок посвятил Москве. Так рисует свои впечатления о ней в стихотворении «Утро в Москве»:
«Упоительно встать в ранний час,
легкий свет на песке увидать.
Упоительно вспомнить тебя,
Что со мною ты, прелесть моя.
Я люблю тебя, панна моя,
Беззаботная юность моя,
И прозрачная нежность Кремля
В это утро – как прелесть твоя»/6/.
Вернувшись в Петербург, Блок готов был воспринимать жизнь города как гоголевский гротеск. Петербург предстал обиталищем черта, местом каверз и нелепостей.
В конце 1903 – 1904 г. город в творчестве А.Блока становится своеобразным фетишем: современный капиталистический город с его социальными контрастами принимает в стихах поэта образ враждебного человеку живого существа.
В феврале 1904 года Блок пишет «Петербургскую поэму».
В первой части «Петербургской поэмы» отчетливо сказались как воздействие ближайшей к Блоку литературной традиции, так и отталкивание от нее. Как отмечает исследователь В.Орлов, здесь творится мрачная фантасмагория в декадентско-символическом демонологическом освещении, и сам Петр вписывается в общий идейно- образный контекст произведения.
«Он спит, пока закат румян.
И сонно розовеют латы.
И с тихим свистом сквозь туман
Глядится змей, копытом сжатый».
Но все меняется с наступлением позднего часа, когда гаснет заря и начинается «ночная потеха» – просыпается все низменное, грешное, недоброе, символом чего служит витающий над городом лукавый искушающий змей. Таким образом, змей – это символ зла, греховности, обмана.
«Сойдут глухие вечера,
Змей расклубится над домами –
В руке протянутой Петра
Запляшет факельное пламя»/33/.
Во второй части «Петербургской поэмы» Петербург и Москва обозначены как символы двух враждующих начал. Противоборство демонического Петра и «светлого мужа» Георгия Победоносца, патрона Московской Руси, завершается победой «светлого мужа» – и в тени московских «узорных теремов» происходит чудесное явление «Лучезарной жены», покинувшей на этот раз стогны Северной Пальмиры.
В творчестве А.Блока, преобладающей будет скрытая оппозиция – святой – демонический. Петербург предстает в демоническом обличии, а Москва в образе светлого мужа.
Особый вклад в осмысление темы города внес вслед за А.Блоком А.Белый. О его восприятии города мы можем судить по романам «Петербург» и «Москва».
Тема города как средоточия главных противоречий жизни рано начала волновать творческое воображение Белого: города – как места, где, с одной стороны, совершаются глобальные катаклизмы, с другой – места подавления личности, природной прелести и естества.
Главным героем романа «Петербург» является реальный город. Петербург в изображении Белого, - не только промышленный город, окутанный в фабричной гарью, но, в первую очередь, олицетворение самодержавной власти, город сверкающих прямолинейных проспектов, ослепительный дворцовых строений.
Грозный и загадочный символ Петербурга – Медный всадник. Фантастически преображаясь, он принимает участие в судьбах героев романа. Его «тяжелозвонкое» раздается время от времени за спинами персонажей, приводя их в смятение: он гонится за испуганной Софьей Петровной Лихутиной по предутренним, пустынным улицам, от Всадника с безумным хохотом убегает Николай Апполонович, предчувствуя, что «погиб без возврата». Медный всадник является на чердак к сумасшедшему Дудкину, превращаясь в грозного «металлического гостя», испепеляющего его душу.
Традиция изображения самодержавного Петербурга в образе символизирующего его могущество Медного всадника не только подхватывается и развивается в романе-она, по мнению автора, может логически в нем завершиться. Автор предчувствует тот день, когда «чердак рухнет»; разрушится-Петербург; каркатида- разрушится… ведь «Медноголовый гигант» прогонял через периоды времени вплоть до этого мига, смыкая весь круг»//.
Петербург в романе - это увиденный когда-то Достоевским фантастический город туманных миражей и нереальных видений, как будто его и не было вовсе. Город с его мрачной фантасмагорией – даже не всегда место действия событий, скорее, это полуреальный соучастник происходящего, влияющий на судьбы персонажей. Лирические обращения и признания Белого посвящены чаще всего городу, «Петербург! Петербург! Осаждаясь, пир, меня ты преследовал: мозговою игрою. Мучитель жестокосердный! И – непокойный призрак: года на меня нападал: бегал на ужасных проспектах, чтоб с разбега влететь вот на этот блистающий мост… О, зеленые, кишащие бациллами воды! Помню я роковое мгновение: через сырые перила сентябрьскою ночью и я – перегнулся»/49/.
Первое развернутое описание города дано от лица Аблеухова-Старшего. Оно служит способом психологического раскрытия внутреннего мира сенатора, мертвенной прямолинейности его правления и страха перед островами, населенными рабочими. Когда в повествование входит новый персонаж, Дудкин, образ Петербурга продолжает развиваться, отражаясь и в его сознании, а затем, в лирическом отступлении наполненном патетическими пророчествами автора: «Вы ! В вас осталась память не Петербурга… О, Линии!… Как они изменились: как и их изменили суровые дни!… О, русские люди, о, русские люди! Вы толпы теней с островов не пускайте! Через воды уже перекинуты черные и сырые мосты. Разобрать бы их… Поздно…» /4/.
И здесь главный мотив романа – мотив тревоги, ожидания катастрофы, предчувствия гибели. Катастрофу принесет «толпа теней островов». Поздно что-либо изменять.
Петербург в романе каждый раз изображается по-разному. Аполлон Аполлонович философствует, рассуждает, принимает решения на фоне прямолинейных проспектов, блестящих дворцовых ансамблей. Дудкин – всегда среди прохожих, чиновников, рабочих.
Авторское видение Петербурга в романе – это, прежде всего видение Петербурга первой русской революции, в трагическом финале которой автор увидел лишь слепую стихию разрушения и гибели. Революционный Петербург изображен эскизно: это жители островов, показанные в виде молчаливой или орущей толпы. Революционная толпа представляется автору неуправляемой, разрушительной стихией.
В романе «Москва» город также является главным героем. Делая Москву центром повествования, городом призванным раскрыть судьбоносный ход русской и мировой истории, Белый тем самым как бы оказывается в полемической позиции по отношению к истолкованию роли Петербурга: «… немыслимости понимания определенного периода русской истории, культуры и литературы без уяснения феномена Петербурга/3/.
Романом «Москва» Белый стремится расширить границы видения русской истории, делая петербургский миф не единственным ключом к ней. Текст романа, однако не содержит в себе антитезы Петербург - Москва. Здесь отсутствуют сравнения, параллели. Москва интересует Белого как объект предреволюционной кризисной русской истории. Именно там строятся части «Москвы» - романы «Московский чудак» и «Москва под ударом», в которых Белый рисует разложения дореволюционного быта, нравы старой Москвы.
В свете общей концепции крушения мира накануне революции старая Москва видится в образной системе романа убогой и грязной, с помойками, клопами, зелеными мухами, в паутине сплетен и слухов, мерзлости и пошлости существования. Москва в романе пестра, разноголоса, разноречива. «Здесь человечник мельтешил, чихал, голосил, верещал, фыркал, шаркал из робких фигурок, вьюркивающих из ворот, из подъездов пропсяченной, непроветренной жизни: ботинками, туфлями, серо-зелеными пятнами иль каблучками; покрытые трепаными картузами с рынка, на рынок трусили; тяжелым износом несли свою жизнь, кто мешком на плече, кто – кулечком рогожевым, кто ридикюльчиком, кто – просто фунтиком; пыль зафетюнила в сизые, в красные, в очень большие косищи и рты всякой формы, иванящие отсебятину и пускающие пустобаи в небесную всячину; в псине и в перхоти, в злом раскуряе гнилых табаков, в оплевоньи, в мозгляйстве словесном пошли в одиночку: шли - по двое, по трое; слева- направо и справа налево- в разброску, в откидку, в раскачку, вподкачку».
А вот другая Москва, город иных социальных слоев: «Там шуба из куньего меха, пышного и черно- белого меха садилась в авто- точно в злого рычащего мопса Под вывеской « Сидорова Сосипатра» блистала толпа: золотыми зубами, пенсне и моноклями»/5/.
Если гибнущий Петербург в романе Белого изображен как геометрически правильный, казарменный город, то образ Москвы иной: Москва, – изображается как «воплощенный опухолью, переплетенный сплошной переулочной сетью город: страшная гибель Москвы, прежде всего – внутри ее самой, в сети переулков, изворотов, опутывающих город, где погибло все живое, «все здесь искажалось, смещалось, перекорячивалось…»
Вырастает образ Москвы, столицы переулков, которые как метастазы раковой опухоли разъедали город, чья гибель имеет последствия для всего мира: «Москва вскармливала на груди своей – вихрь мировой».
Финал романа «Москва под ударом» звучит так:
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
