ref-17345 (654916), страница 8
Текст из файла (страница 8)
Но впоследствии Кропоткин с осуждением отозвался о той волне терроризма, которая поднялась в России в годы революции. "Множество пало у нас самой чудной, самоотверженной молодежи из-за пустейших и часто зловреднейших экспроприаций, или из-за "распыленного террора", - писал он в 1909 году. - История вспомнит, конечно, имена этих мучеников идеи, шедших на верную смерть с мыслью, что своим примером они расшевелят, поднимут народные массы. Сердце кровью обливается при воспоминании об этих гордых, честных, безвременно погибших людях. Но мы должны сказать также, что выступи они в 1902-м, 1903-м, 1904-м году, когда именно в таких застрельщиках была нужда, они неимоверно подвинули бы русскую революцию, и даже придали бы ей другой характер".
В подходе Кропоткина к проблеме терроризма, кроме стороны прагматической, была и еще одна, для него, по-видимому, не менее важная - этическая. Ведь террористический акт, как бы то ни было, - убийство, причем человека, личная вина которого не доказана никаким судом. Интересно привести отклик Кропоткина на гибель императрицы Изабеллы Австрийской, убитой анархистом Люччени: "Я почувствовал острую боль в сердце, когда узнал о смерти австрийской императрицы... - писал он. - Образ пожилой женщины особенно апеллирует к сознанию тех, кто знаком с ее интимной историей... Если бы было достаточно отдать свою жизнь, чтобы спасти хоть малую часть жертв, которые пали в разных странах на улицах и эшафотах, я бы сделал это без малейшего колебания". Но вместе с тем Кропоткин остановился на причинах, толкнувших Люччени на столь отчаянный акт. Беспризорник в детстве, затем солдат, которого учили "убивать сразу множество людей без всякого сожаления", затем свидетель кровавых расправ полиции над итальянскими крестьянами, Люччени был не только преступником, но и жертвой. Да, преступление может быть оправдано, и только лишь состоянием самого террориста или же в том случае, если является средством самозащиты. Подчеркнем еще раз, что для Кропоткина терроризм не является средством достижения цели, это - симптом революционного возбуждения масс, и, одновременно, - стимул этого возбуждения. Поэтому для Кропоткина важна не столько личность жертвы террористического акта, сколько личность самого террориста. Правая печать рисовала образ террориста, не жалея черных красок. Он изображался как фанатик-садист, чуть ли не сам Сатана. Но следует помнить, что подавляющее большинство террористических актов кончалось смертью и самих террористов. "Люди доведены до отчаяния и поэтому совершают отчаянные поступки", - писал Кропоткин о покушении П.Палласа, убившего в 1892 г. губернатора Каталонии М.Кампоса. Станете ли вы, - писал в другом месте, обращаясь к молодому поколению", Кропоткин, - ...требовать применения закона к несчастному, не слышавшему ни разу в жизни доброго слова, оскорбляемому с самого детства, за то, что он убил соседа из-за пяти франков? Потребуете ли вы, чтоб казнили этого преступника, вернее, больного, когда все общество ответственно за это преступление? Потребуете ли вы, чтоб послали на каторгу этого юношу, покушавшегося на коронованного убийцу, стоящего вне закона?..[10]
Если вы сознательно относитесь к окружающему, а не повторяете то, чему вас учили, если вы освободите закон от фикций, которыми его затуманили с целью скрыть его происхождение - волю сильного, и его сущность - оправдание притеснений, завещанных человечеству его кровавой историей, - вы безусловно отнесетесь с глубоким презрением к этому закону. Вы поймете, что писаные законы стоят в прямом противоречии с законами совести".
Кропоткин призывал к снисхождению к этим людям с искалеченными душами. Вот что писал он толстовцу В.Г.Черткову о Дж. Пассананте, совершившем в 1878 г. неудачное покушение на жизнь итальянского короля Гумберта I: "Ведь это был простой, полуграмотный повар... И как его мучают! 17 лет в полутемной камере... изможденного, без единого волоска... без зубов... полупомешанного. И когда Палата послала своего депутата взглянуть на этот труп, депутат представил свой доклад и просил выпустить старика. "Никогда. Не упоминайте о нем!" - был ответ Гумберта. Все можно ему простить или хотя бы объяснить (король, мол!). Но этого ничем ни оправдать, ни объяснить нельзя".
Кропоткин писал в "Этике анархизма": "Перовская и ее товарищи убили русского царя, и все человечество, несмотря на отвращение к кровопролитию, несмотря на симпатию к тому, кто освободил своих крестьян, признало, что они имели право на этот поступок.
Почему? Не потому, чтобы этот акт был признан полезным: три четверти человечества еще сомневается в этом, но потому, что каждый чувствовал, что Перовская и ее товарищи ни за какие сокровища мира не согласились бы стать в свою очередь тиранами. Даже те, которым неизвестна эта драма в ее целом, тем не менее убеждены, что в этом поступке сказалось не удальство молодых людей, не попытка к дворцовому перевороту, или стремление к власти, а ненависть к тирании, ненависть, доходящая до самоотвержения и смерти. "Эти люди, - говорят про них, - завоевали себе право убивать". [8]
Террор оправдан, если он является ответом на насилие. Террористический акт должен быть следствием эмоционального потрясения, а не холодного расчета. После гибели С.М.Кравчинского, одного из первых русских террористов, Кропоткин писал Н.В.Чайковскому: "Ну, а насчет террора вот что я тебе скажу. Люди, принимавшие в нем деятельное участие, личное участие, все, по мере того, как факт отходил в прошедшее, начинали бояться, как бы их пример не повлек за собою молодой рисовки террором, как бы факты такие не случались без необходимой крайности, как бы люди молодые не прибегали к нему легкомысленно. [...] В этом смысле он [Кравчинский - О.Б.] и говорил, и писал: "Террор - ужасная вещь, есть только одна вещь хуже террора: это - безропотно сносить насилие".
Когда живой рассказ заставлял его пережить злодейства, ну хоть французских штрафных батальонов, он становился террористом. Но он всегда боялся, как бы молодые люди не шли в террор без достаточно глубоких аффектов. Оно - так. Террор понимают только те, кто переживает аффекты, вызывающие его".
Однако отношение Кропоткина к террору революционного правительства было иным: он осуждал его безоговорочно.[10]
Неслучайно начало нисходящего этапа Великой французской революции Кропоткин связывал с якобинским террором. Робеспьер, несмотря на отдельные положительные оценки, в целом представлялся ему довольно мрачной фигурой. Причиной террора была, по его мнению, не столько необходимость подавления контрреволюции, сколько стремление Робеспьера к усилению личной власти. Об этом, считал он, свидетельствовала речь Робеспьера в Конвенте 8 термидора 1794 г.: "Все ждали заключений его речи, и когда он дошел до них, то всем стало ясно, что в сущности он требовал только усиления власти для себя и своей группы. Никаких новых взглядов, никакой новой программы! Перед Конвентом стоял просто человек правительства, требовавший усиления власти, чтобы карать врагов его власти".
В значительной степени этический подход определил неприятие Кропоткиным "планового" террора эсеров и, с другой стороны, критики эсеровского терроризма социал-демократами. "К организованному террору он относился неприязненно, - свидетельствовала М.И. Гольдсмит, - так, ему была несимпатична - даже в самую блестящую ее эпоху - Боевая организация с.-р., именно потому, что в ней были вожди, намечавшие определенные акты и выбиравшие исполнителей". Не удивительно, что возмущение Кропоткина вызвала статья в анархистском журнале "Хлеб и Воля" "К характеристике нашей тактики. II.Террор". В статье содержались призывы создать в каждой губернии, уезде, волости "охотничьи команды", которые постоянно будут "нападать на врага, с целью дезорганизовать его, смутить, сбить с позиции". Хотя "хлебовольцы" заявляли, что "из всех форм борьбы" они считают "наиболее выгодным и целесообразным" децентрализованный и разлитой террор, здесь же говорилось, что "исключать из числа людей, имеющих право на смерть и только на смерть, каких-нибудь тиранов, какую бы кличку они не носили - короля, царя, султана - мы считаем совершенно нелогичным". "Но, не говоря о крупных тиранах, бывают моменты, когда "с чисто педагогической целью" является прямо необходимым "изъять из обращения" некоторых из самых мелких представителей власти". [9]
Прочитав статью о терроре в "Хлебе и Воле", Кропоткин писал В.Н.Черкезову, что она поразила его "крайне неприятно", а "построение и тон" ее первой половины "показались возмутительными". "Если якобинцы могут взывать к террору из Швейцарии, то анархисту это непозволительно, - раз он понимает, что такого рода пропаганда может делаться только примером. Такого тона в анархистской прессе никогда не было. Вообще, террор возводить в систему, по-моему, глупо. Затем уверять читателей, что люди несут голову на плаху, чтобы "изъять из обращения с педагогической целью" - просто возмутительно. Таким тоном говорили только буржуазята, ворвавшиеся одно время в парижское анархистское движение, чтобы поиграть ницшеанскими фразами".[9]
Также и в письмах В.И.Ленину (1918 г.) Кропоткин протестовал против красного террора и критиковал руководителей РКП (б) за "призывы к массовому красному террору; их приказы брать заложников; массовые расстрелы людей, которых держали в тюрьмах специально для этой цели - огульной мести". Эти меры напоминали Кропоткину политику "Комитета Общественной безопасности и его полицейских органов во всех секциях... В русском народе - большой запас творческих, построительных сил. И едва эти силы начали налаживать жизнь на новых, социалистических началах, как обязанности полицейского сыска, возложенные на них террором, начали свою разлагающую, тлетворную работу, парализуя всякое строительство и выдвигая совершенно неспособных людей... Куда это ведет Россию? К самой злостной реакции».[15]
Сейчас, оглядываясь назад и вспоминая расстрелы невинных людей, этапы заключенных, трагедию "раскулачивания", мы должны по-новому услышать пророческие слова русского мыслителя и по-новому их оценить.
Таким образом, Кропоткин считал терроризм неизбежным спутником революционного движения, симптомом нарастания недовольства масс и одновременно средством революционной агитации. Террор должен расти снизу, дело же революционера-анархиста - принять в нем участие, если он чувствует, что совершение того или иного террористического акта отвечает настроениям масс и будет ими понято. Централизованный террор не эффективен, если приводит к изменениям лишь в политической сфере, не сопровождаясь радикальными изменениями экономической структуры общества. Но Кропоткин никогда не был действительным сторонником террора.
Заключение
Петр Алексеевич Кропоткин был уникальной и во многом символичной фигурой в русской истории на рубеже ХIХ-ХХ веков.
Вступая в ХХI век, мы оглядываемся назад, чтобы полно и ясно представить себе картину того, что происходило ранее, чтобы не повторять ошибок прошлого. Ведь недаром говорят, что если вы забыли прошлое, то обречены повторить его вновь; и поэтому мы хотим вынести из нашего прошлого все то полезное и необходимое, что может нам пригодиться в будущем. И те ошибки, которые допускали люди, не обращая внимания, а порой и не зная о тех выводах, к которым пришли гениальные мыслители прошлого, показывают нам, что для того, чтобы миновать эти и другие ошибки в будущем мы должны основываться на опыте прошлых лет, на достижениях мысли всех предыдущих поколений. И это только часть ответа на вопрос «почему работы Кропоткина представляют собой интерес не только для современного, но и для будущего общества?».
Несмотря на всю многочисленную критику, вылитую на теории Кропоткина, эти учения все-таки несут в себе великую силу, думаем, в нашей работе достаточно свидетельств того, что деятельность П.А.Кропоткина внесла значительный вклад в развитие мировой общественной мысли. Много значило его учение и в развитии непосредственно анархизма как течения, об этом свидетельствует то, что верхушка движения, не имевшая после смерти П.А. Кропоткина в 1921 г. подлинного руководителя и теоретика, раскололась на несколько частей. Многие анархисты заявили о кризисе движения, его перерождении в своем желании трудиться на благо большевиков и вступили в РКП(б). Другая часть духовному гнету и лжи предпочла иммиграцию или была выслана за границу. Наконец, оставшиеся в стране приверженцы анархии пытались проводить какую-то работу, но их ничтожно мало, а к 30-м годам анархические организации в стране прекратили свое существование.
П.А. Кропоткин видел путь к новому обществу через очищение и воскрешение культуры. Он был проповедником нравственного возрождения общества, основанного на принципах альтруистической любви и этики солидарности. Нам хотелось бы привести сейчас слова Питирима Сорокина: "В безумстве декадентского мышления человек чувственного общества сегодня снова разрушает свой чувственный дом, который он с такой гордостью воздвигал последние пять столетий. Чувственная этика и право вновь зашли в тупик, отмечающий конец настоящей эпохи. Без перехода к этике и праву, без новой абсолютизации и универсализации ценностей общество не сможет избежать этого тупика. Таков вердикт истории в отношении прошлых кризисов чувственной этики и права, и таким должен быть приговор в отношении настоящего кризиса". Этическое учение - колоссальная работа мысли, обобщение многовекового опыта развития этической теории и нравственной практики, позволяющих автору дать свою оригинальную концепцию этики. Этика П.А.Кропоткина - это этика консолидации общественного, этика, позволяющая индивиду максимально и полно реализовать свой потенциал. Она лишена нормативных требований и санкций, а просто говорит человеку, что общество и его нравственность суть продукт эволюции природы и самого человека и что соблюдение этой нравственности, действия в соответствии с ней есть не что иное, как следование своей собственной человеческой природе, законам ее прогрессивного развития. Нравственность возникла из практики взаимосвязи и солидарной деятельности людей, и ее основное предназначение - развивать и совершенствовать эту человеческую солидарность.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
