76302-1 (639903), страница 4
Текст из файла (страница 4)
Таинственное происхождение псалмов, да и других пророческих преданий и бытование их в привлекательной музыкально-поэтической форме святой Иоанн Златоуст, например, объяснял желанием Бога сделать их божественный смысл более доступным и ясным (кстати, подобные задачи формулировал и решал в своих "Опытах аллегорий, или иносказательных описаний в стихах и в прозе" и Федор Николаевич). "Бог, видя, что многие из людей нерадивы, тяготятся чтением духовных писаний и неохотно принимают на себя этот труд, – говорит Иоанн Златоуст, – и желая сделать этот труд вожделенным и уничтожить чувство утомления, соединил с пророчествами мелодию, чтобы все, услаждаясь стройностию напева, с великим усердием возносили Ему священные песнопения. В самом деле ничто, ничто так не возвышает и не окрыляет душу, не отрешает ее от земли, не избавляет от уз тела, не располагает любомудрствовать и презирать все житейское, как согласное пение и стройно составленная божественная песнь". В "Опытах Священной поэзии" Ф.Н. Глинка решал более конкретные задачи, приближенные к условиям современной ему жизни. Он старался соединить мудрость, открытую через библейские тексты народам всех времен, с мироощущением современного человека и выразить это на языке отечественной изящной словесности. Поэтому в его сочинениях священное, живительным родником бьющее из неиссякаемого источника псалмов, соседствует с течением современных ощущений автора и, соединяясь, они сливаются в единый светлый поток.
Сокрушенное моление и смиренное терпение как основные мотивы в "Опытах Священной поэзии" Ф.Н. Глинки, вдохновенное и трепетное молитвенное начало в лирическом голосе автора, несомненно, брали для себя живительные токи из основного духовного источника – славянской Псалтири, и сочинения, включенные в сборник поэта, в своей эстетике сориентированы на своеобразный художественный мир псалмов. Однако эти опыты не только вписывались в контекст духовной православной традиции русской словесности, но и нашли определенное место в живом развивающемся литературном процессе своего времени.
Появление "Опытов Священной поэзии" Ф.Н. Глинки было встречено литературной критикой в основном одобрительно. "Северная пчела" дала подробный восторженный отзыв, поместив его длинной горизонтальной полосой в подвальной части каждой страницы четырех номеров подряд (№№ 128–131 от 26, 28, 30 октября и 2 ноября 1826 года). 26-летний О.И. Сенковский уверенно заявил, что "как чтение назидательное и нравственное Опыты Священной поэзии, без сомнения, найдут весьма многих читателей, благоговеющих к Богу и Вере и любящих чистоту нравов; как произведения изящного стихотворства, они понравятся любителям Поэзии".
Конечно, собранные Ф.Н. Глинкой в единую книгу оригинальные "опыты" выводили критиков на рассуждения историко-философского характера и требовали определенного концептуального к ним подхода. Автор "Московского вестника" прежде чем начать разговор о рецензируемом сборнике предпринял длинный экскурс в историю мировой литературы и отметил, что редко можно встретить произведения, которые действовали бы "совокупно на разум, волю и чувства". К таким совершенным сочинениям рецензент относил произведения Г.Р. Державина, а также указывал на тексты Священного Писания, духовная глубина и эстетическое своеобразие которых, по его мнению, еще не до конца поняты и освоены новоевропейской литературной традицией: "Поэзия евреев, без сомнения, вполне удовлетворяла сим условиям (действовать "совокупно на разум, волю и чувства". – В.З.), основывающимся, впрочем, на самой природе человека. Таковою признана она всеми просвещенными народами и потому всем из них служила более или менее источником вдохновения. Но будучи для нас сим неиссякаемым источником восторга, она, кажется, не может быть перенесена в точности ни на один язык новейший; ибо для нас существует в ней одна высота мысли и сила чувствования, но форма ее понятна для нас менее, нежели форма поэзии других древних народов. Она менее понятна, во-первых, по глубокой древности; во-вторых, потому, что священные книги, бывши с самого водворения Христианской религии известны в переводах, не поставляли в необходимость учиться языку подлинника; наконец, и потому, что Европа долгое время видела в песнопениях еврейских одни поучения веры. По сей-то причине, то есть по неизвестности художнических форм сей поэзии, стихотворцы всех новейших народов стремились почерпать из нее, как из источника истины и силы, но никто не осмеливался передать в переводе и самую ее форму; таковым же опытам были подвержены Омир (Гомер. – В.З.) и Исиод (Гесиод. – В.З.), древнейшие из поэтов греческих, и даже Пиндар, менее других покоряющийся усилиям новейших" . Автор критического разбора отмечал, с одной стороны, что "еврейские песнопения непереводимы", с другой, что они "заключают в себе глубокий источник поэзии, состоящий в истине и силе". Освоение этого источника, как показал рецензент, имеет в русской словесности уже определенную традицию. "С самого начала русского стихотворства, – писал он, – поэты наши искали вдохновения в книгах Священных и особенно в псалмах Давида; каждый давал им особенную форму, ближайшую к духу песнопения, но тем не менее свою собственную. Ломоносов желал, кажется, передать во всей неискаженной простоте смысл подлинника и как будто не имел другого намерения, кроме спокойного возвышения духа своих читателей. Даже в Оде, выбранной из Иова, не взирая на гиперболы, он силен не витийством, но важною простотою истины. Державин самым выбором своих духовных песней доказывает, что имел в виду преимущественно выгоды поэзии: он, по большей части, берет из псалма несколько высоких мыслей, могущих усилить предмет, избранный им почти независимо от того песнопения; часто он делает применения совершенно не в духе своего подлинника! Но цель, предположенная им, сего требовала – и, как поэт, он прав!.. Шатров (которого нельзя прейти молчанием, говоря о лучших прелагателях псалмов) сделал из них совершенно новейшую оду! Нередко одной наивной мысли псалма довольно ему для полного метрического стихотворения, изобильного мыслями, но оживленного одним общим духом! – Все они, будучи не сходны между собою по цели и исполнению, сходствуют тем, что искали в еврейской поэзии одного: истины и силы". Вывод о том, что русские поэты искали в псаломных песнопениях только "истины и силы", был, конечно, далек от литературной действительности.
В теоретическом вступлении к разбору сочинений Ф.Н. Глинки широкая духовная природа мировидения православных авторов ограничивалась отвлеченным философским взглядом, что выдавало в рецензенте приверженца модной тогда немецкой философии и эстетики. Однако практические опыты Священной поэзии Федора Николаевича разрушали привычные абстрактные построения холодной философской эстетики. И этого не мог не заметить умный и знающий толк в изящной русской словесности автор "Московского вестника". Он сразу же особо выделил Ф.Н. Глинку среди отечественных писателей, которые обращались к библейским текстам как к вдохновенному источнику. "Автор Опытов Священной поэзии, – отмечалось в статье, – отличен от них тем, что, кажется, имел в виду преимущественно духовную сторону своего предмета. В его стихотворениях мы найдем все степени чувствований души, стремящейся от земного, начиная от восторга, смело возлетающего к небу, до покорности, смиренно вопиющей из праха. Он не ограничился какою-либо одною формою: его стихотворения принимают направление оды, элегии, идиллии, повествования, смотря по одушевляющему его предмету. С тем вместе принимает разнообразие и слог его, живой и сильный, хотя часто растянутый и небрежный! Выражения его часто останавливают своею необыкновенностию и принадлежат ему собственно: в сем случае он преимущественно поэт выражений! – Картины его поражают верностию живописи и яркостию красок. Наконец, заметная черта сих стихотворений есть та, что поэт везде ставит себя средоточием своего пиитического мира: может быть, самое это дает главный характер его поэзии, который составляет умиление".
Стихотворения Ф.Н. Глинки затронули автора "Московского вестника" прежде всего как явление эстетическое, хотя он заметил весьма существенную новизну опытов Священной поэзии в том, что в них оригинально отразилась "духовная сторона" вдохновительных библейских первоисточников. Однако эту-то самобытную и новаторскую сторону рецензент не рассмотрел в своем разборе внимательно и подробно, а при анализе особо отмеченных произведений ("Гимн Богу", "Глас Бога избранному его", "Искание Бога") делал упор на "красоты первоклассные", на "силу мыслей", которая "равняется силе выражений", на "изображение природы", на "состояние души, волнуемой подобно сей природе". Таким образом, при анализе конкретных опытов Священной поэзии ни слова не было сказано об их сокровенной "духовной стороне".
Рецензия О.И. Сенковского, наоборот, не отличалась стилем строгого философского размышления и была в своей основе православной по духу. Восторженно восприняв книгу Ф.Н. Глинки в целом, автор "Северной пчелы" готов был порекомендовать читателям своей газеты все без исключения вошедшие в нее сочинения: "Все стихотворения, составляющие сии Опыты Священной поэзии, имеют свои достоинства: каждое из них отличается или возвышенностию мыслей, или силою стихов, или чистотою чувствований. Но и в хорошем всегда есть лучшее" . И не тратя газетной площади на перечисление огромного количества "лучших", указывал лишь номера страниц книги, на которых они напечатаны.
Для О.И. Сенковского в "Опытах Священной поэзии" были привлекательны как духовная сторона сочинений Ф.Н. Глинки, так и художественная многосторонность проявившегося в них авторского таланта. "Воображение поэтово умело разнообразит предмет по существу своему единый, – отмечал он в своем отзыве. – То исчисляет оно свойства благости, которые слабый ум человеческий, ища в делах мира точки зрения, отколе бы мог объять Вездесущего, – приписывает Непостижимому; то благоговеет пред чудесами природы видимой, в которых являет себя всемощный перст Невидимого; то, нисходя в нравственные изгибы сердца человеческого, сетует о падении человека, удалившегося от высокого своего назначения; то, возносясь над суетами и тщетою мира, мысленно созерцает чудную славу Божию".
Несмотря на то, что изданные сочинения Ф.Н. Глинки укладывались в рамки уже установившейся духовной традиции русской литературы начала XIX века, их новизна была в самом подходе автора к пониманию особенностей Священной поэзии своего времени как литературного явления, в установлении принципиально новых соотношений между текстами Священного Писания и произведениями, находящимися в духовной или эстетической связи с ними. Это художническое новаторство автора было отмечено в рецензии О.И. Сенковского: "Почти все стихотворения сии не суть преложения или близкие подражания псалмам и другим показанным местам Священного Писания; но Сочинитель брал, так сказать, тему из какого-либо псалма или книги Пророка, часто дополнял оную собственными мыслями, достойными предмета, но чаще вводил и перелагал прекрасными стихами слова Писаний" . В создании опытов Священной поэзии Ф.Н. Глинка как бы повиновался воззванию святого апостола Павла: " исполняйтесь Духом, / назидая самих себя псалмами и славословиями и песнопениями духовными, поя и воспевая в сердцах ваших Господу, / благодаря всегда за все Бога и Отца, во имя Господа нашего Иисуса Христа, / повинуясь друг другу в страхе Божием".
Впрочем, и в отзыве, опубликованном в "Московском Вестнике", было сказано, что в "Опытах Священной поэзии" у Ф.Н. Глинки "нет ни одного стихотворения, которое можно бы назвать, в обыкновенном смысле, преложением, или подражанием. Напитавшись духом высокого песнопения, он производил свое и не изменял тому чувству, которое владело им в то мгновение".
При этом отмечалась не только оригинальность поэтического взгляда писателя, но и необычность для конца 1820-х годов появления книги со столь немодным уже содержанием. Но это свидетельствовало только об устойчивых духовно-эстетических позициях автора, что рецензентом "Московского Вестника" было отнесено к несомненным человеческим и литературным достоинствам Ф.Н. Глинки: "Скажем еще к чести поэта, что он посвящал себя сим высоким предметам в то время, когда наше стихотворство не занимается ничем больше, кроме красивого описания безделиц. Несколько лет уже Русская Муза расхаживает по комнатам и рассказывает о домашних мелочах, не поднимаясь от земли к небу, истинному своему жилищу! Сами читатели так привыкли к модным игрушкам, что стихотворец, который решается подняться несколько выше, находится в опасности или показаться скучным, или даже быть непонятным. А журналисты побоятся об нем и напомнить, потому что они сами вместо того, чтобы направлять мнение публики, не смеют отстать от нее, находят для себя выгодным потакать ее поверхностным суждениям, льстить моде и повторять только то, что услышат! – Г Глинка презрел эту моду: читатели, привыкшие доверять самим себе, увидят, прав ли поэт в этом случае; но если кто, взглянув на заглавие его книги, осудит ее тем только, что этого нынче не читают: то потеря такого читателя – не большая потеря!" . Однако книга Ф.Н. Глинки нашла своего читателя, понимающего, ценящего и любящего Священную поэзию. Может быть, эти-то читатели и дали наиболее точную и глубокую характеристику вдохновенному труду поэта.
Корнет лейб-гвардии Кирасирского полка Павел Максимович де Роберти, сам стихотворец, писал 3 ноября 1828 года Федору Николаевичу в дружеском письме: "Чувствительнейше благодарю Вас за величайшее удовольствие и, может быть, при содействии Божием, за пользу, полученные мною от чтения Ваших духовных стихотворений (имеется в виду сборник "Опыты Священной поэзии". – В.З.). Я их весьма часто читаю и перечитываю; знаю многие наизусть. Они должны быть ручною книгою всякого знающего русский язык, любящего Бога и изящную поэзию. – Мне доставляют они великое услаждение " . Будучи сам глубоковерующим православным человеком и имея собственные опыты в области изящной словесности, Павел Максимович знал и высоко ценил поистине Божий поэтический дар Федора Николаевича и поэтому понимал, какие золотые плоды может еще принести его Священная поэзия.
Несмотря на то, что среди сочинений, включенных в состав "Опытов", было достаточно много произведений, связанных непосредственно с новозаветной и православной традициями ("Земная грусть" с эпиграфом из блаженного Августина, "Деве Утолительнице печалей", "Благодатный Гость" с эпиграфом из Иоанна Златоуста, "Блудный сын", стихотворения, основанные на личном мистическом опыте православного христианина, "Минута в лучшем мире", "Минута счастия", "К душе"), Павлу Максимовичу показалось, что новозаветные духовные источники еще недостаточно освоены русской поэзией. Поэтому, восторгаясь "Опытами Священной поэзии", он решил поделиться с другом своими размышлениями по этому поводу: " Читая и твердя их, часто рождалось во мне сильное желание усерднейше просить Вас написать подобные стихотворения, взяв содержания из Нового Завета. Сколько в высшей степени изящного, превосходного, умилительного можно сказать, изображая разные обстоятельства жизни Божественного Искупителя нашего! От него одного познаем мы, что есть Бог, что есть вечность, в чем состоят наши обязанности и надежды. Им одним можем быть помилованы; чрез него единого получить дары Духа святого и соделаться бесконечно блаженными. – Я много читал и думал и уверен, что Бог вне Христа есть метафизическая гроза и что от деизма до атеизма расстояние весьма невелико и очень, очень скользко. – Один истинно верующий в Божественность Спасителя знает своего Создателя. – Сделайте милость – примите на себя священный труд изобразить в подобных прекраснейших, мощных стихах предметы из жизни милосерднейшего Бога–Спасителя, из Его святого, благороднейшего учения и мудрейших притчей. Этот труд, я уверен, принесет плоды благословеннейшие" . Бог знает, может быть, эти дружеские пожелания П.М. де Роберти и подвигли Федора Николаевича на создание "новозаветной" грандиозной "Таинственной Капли".
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
