76302-1 (639903), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Любопытно, что Ф.Н. Глинка предпринял также переложение 143-го псалма, но не включил его ни в "Опыты Священной поэзии", ни в первый том собрания сочинений "Духовные стихотворения". Вероятно, это было осуществлено поэтом после 1820-х годов, так как жанровое определение вынесено в заглавие – "Псалом 143". Никак этот "опыт" не перекликается и с "творческим экспериментом" трех прославленных стихотворцев XVIII века. Если В.К. Тредиаковский, А.П. Сумароков и М.В. Ломоносов строго следовали за порядком изложения событий и мыслей выбранного в качестве образца псалма, то Федор Николаевич выполнил вольную в своем стиле импровизацию на тему этого псалма, и название, данное автором своему созданию, уже имело с означенным в нем источником весьма дальнее родство. Даже форма сочинения Ф.Н. Глинки заметно отличалась от трех од-сестер, которые были похожи друг на друга правильной строфической стройностью: в оде В.К. Тредиаковского тринадцать строгих 10-строчных строф, у А.П. Сумарокова – одиннадцать 6-строчных, у М.В. Ломоносова – пятнадцать 4-строчных. Произведение Федора Николаевича, хотя и продолжало, казалось бы, ямбическую традицию А.П. Сумарокова и М.В. Ломоносова, по внешней организации стиха было довольно пестро: оно состоит из пяти строф, разных по количеству строк: первая строфа 8-строчная, последующие – 4-, 6-, 4- и 12-строчные. В импровизации задействованы только 1–9-ый стихи псалма, а 10–15-ый оказались вне контекста вновь созданного поэтом сочинения. Торжественный пафос финала псалма, который в полную силу звучит и в одах поэтов XVIII века, заменен у Ф.Н. Глинки смиренной готовностью принести в жертву Богу свое сердце. В конце псалма сказано: "Да будут житницы наши полны, обильны всяким хлебом; да плодятся овцы наши тысячами и тьмами на пажитях наших; / да будут волы наши тучны; да не будет ни расхищения, ни пропажи, ни воплей на улицах наших. / Блажен народ, у которого это есть. Блажен народ, у которого Господь есть Бог" (ст. 13–15). Заключительная же строфа стихотворения поэта по своему содержанию и настроению совсем иная:
А я, мой Бог, в волнах шумящих,
Влекуся жизненной рекой;
Спаси ж от злых меня теснящих
Твоей покровною рукой!
Уста их желчию облиты;
Язык их меч – острей огня;
Но им, из-за Твоей защиты,
Не вырвать, Господи! меня!!…
За то в моих десятострунных
Псалтырях песнь я вознесу
И вместе с жертвой белорунных
И сердце в жертву принесу!…
Взяв из псалма отдельные мотивы, Федор Николаевич по-своему их композиционно выстроил и создал глубоко лирическое, молитвенного настроя самостоятельное произведение.
Публикуя "по совету почтенных любителей словесности нашей" "собрание некоторых" своих стихотворений, Ф.Н. Глинка дал сборнику название с довольно ограничительным жанрово-тематическим смыслом – "Опыты Священной поэзии". Может быть, этим он хотел конкретно указать на общий духовный источник своих сочинений и отсечь какие бы то ни было иные аллюзии. Духовно-поэтические устремления Федора Николаевича были своеобразным отзвуком воззвания святого апостола Павла: "Слово Христово да вселяется в вас обильно, со всякою премудростью: научайте и вразумляйте друг друга псалмами, славословием и духовными песнями, во благодати воспевая в сердцах ваших Господу. / И всё, что вы делаете, словом или делом, всё делайте во имя Господа Иисуса Христа, благодаря через Него Бога и Отца". Любопытно, что, использовав строки псалмов в качестве эпиграфов к 33-м (из 47-ми) включенным в книгу стихотворениям, он все же не коснулся при этом 143-го псалма. Судя по тому, что автор предпослал своему сочинению "Победа" ("Я младший был в своем дому…") стих из 151-го псалма "Мал бех во братии моей и юнший в дому Отца моего", он обращался не к канонической библейской книге Ветхого Завета, а к славянской Библии, в которую включен именно 151 псалом, а не 150. В "Опыты Священной поэзии", кроме переложений псалмов, вошли оригинальные духовные стихотворения поэта, а также "парафразисы" на темы из Третьей книги Царств, Книг пророков Иеремии, Иезекииля, Ездры, Исаии, творений блаженного Августина и святого Иоанна Златоуста, из богословских сочинений немецкого пастора XVIII века Фридриха Кристофа Эттингера. Федор Николаевич указывал: "В преложении пророчеств старался я придерживаться ближе к подлиннику – разумеется, славянскому, сравнивая оный иногда и с переводами на языках иностранных. Я не следовал, однако же, строгому порядку, соединяя часто главы, близкие между собой по смыслу". Свое православное мировидение и священную веру в триединство Господа Бога Ф.Н. Глинка проявил еще в отдельно изданном в 1818 году "Гимне величию и всемогуществу Божию":
О, будь благословен, великой
И всемогущий Царь Царей!
В селе, во граде, в дебри дикой,
Средь звезд и в глубине морей!..
Твой дух, дух жизни всюду веет,
И все к Тебе благоговеет,
О, Непостижный! Трисвятой!
К Тебе паря, – на бренной лире
Пою Тебе, в безмолвном мире,
На лоне тишины ночной!..
Обращение русских писателей к священным книгам как источникам своего творчества в начале XIX века было уже, действительно, делом традиционным, хотя для верующих авторов всегда казалось чем-то выходящим за пределы привычного литературного творчества. Прежде всего сочинители парафразисов, подражаний и переложений чувствовали определенную ущербность, несовершенство своих творений по сравнению с первоисточниками. Так, еще М.М. Херасков, предпринимая в конце XVIII века издание стихотворных переводов некоторых фрагментов из Книги Екклесиаста и из Книги Притчей Соломоновых, писал: "Какая премудрость сияет в Екклесиасте, сколь разительны рассуждения о суете мира, сколь полезно святое учение тамо человеческому сердцу и советы колико драгоценны: многие претекшие роды с душевным восхищением о том свидетельствовали и слава богодухновенного Пророка с лучами солнечными не угаснет. Но достигнуть великолепия и сладости писания святого мужа, который восхищался превыше рассуждения простого человека, предприятие невозможное и силам не вдохновенного свыше разума запрещенное; счастлив, ежели тень едину глубокие премудрости его изобразить могу; благополучен, ежели споспешествовать пользе общества подобный случай и возможности находить всегда буду, почитая, что сие чистое нравоучение роду человеческому всякого сокровища полезнее" . Однако Ф.Н. Глинка в 1820-е годы проявлял уже большую уверенность и старался лишь пояснить неизбежную эстетико-духовную дистанцию между собственными сочинениями и текстами Священного Писания.
Взяв в качестве эпиграфа к "Опытам Священной поэзии" слова второго стиха из 107-го псалма "Готово сердце мое, Боже, готово сердце мое: воспою и пою", Ф.Н. Глинка подчеркивал духовную вдохновенность своих сочинений. В то же время он делал оговорку: "Долгом поставляю предуведомить, что предлагаемые здесь стихотворения не следует считать буквальным преложением, ниже близким подражанием Священным псалмам. Я брал иногда общий смысл, иногда только некоторые стихи из целого псалма и выражал мысли и чувства мои сообразно расположению, в котором находилась душа моя", – а в сноске усиливал акцент на лирическом характере предлагаемой книги: "Стихотворения, помещенные в сей книге, имеют различные формы. Некоторые из них могут назваться просто пиитическими размышлениями, а потому автор и не считал себя обязанным удерживать везде тон еврейской поэзии". По мнению Ф.Н. Глинки, "истинный лиризм, высокая Поэзия" реализуются только тогда, когда "вопли души, устремленные к Вышнему, кажется, соединяют небеса с землею".
Стихи, включенные в "Опыты Священной поэзии", воплощали в себе то коренное понимание красоты, которое отметил в XX столетии русский религиозный мыслитель протоиерей Сергий Булгаков в своих очерках учения православной церкви: "Православие имеет видение умной красоты, к которой душа ищет путей приближения. Это есть небесное царство идей, которое в язычестве созерцал еще Платон, – образы ангельского мира, духовное "небо" (Быт. 1,1), которое смотрится в земные воды. Это есть идеал не столько религиозно-этический, сколько религиозно-эстетический, который лежит уже по ту сторону добра и зла в их разделении. Это есть тот свет, который светит на пути земных странников, он зовет за пределы теперешней жизни к ее преображению".
В готовившемся, но так и не опубликованном "Предуведомлении" к "Опытам Священной поэзии" Федор Николаевич хотел предупредить возможные возражения против предпринятых им обращений к текстам Священного Писания как духовному источнику. Чтение псалмов и их тексты были для Ф.Н. Глинки тем духовным лугом, об образе которого писал в свое время святой Иоанн Златоуст, имея в виду тексты Священного Писания: "В прочитанном, как будто на лугу, я вижу множество разнообразных цветков, обилие роз, фиалок и лилий, – повсюду рассеянный разнообразный и обильный плод духа и великое благоухание. Вернее же сказать, чтение божественных писаний есть не только луг, но и рай, потому что цветы эти имеют не одно лишь простое благоухание, но и плод, который может питать душу". Единственное стихотворение в "Опытах Священной поэзии", которое написано в форме диалога, "Благодатный гость" предваряется цитатой из Иоанна Златоуста: "Знаю, что я недостоин и даже не могу принять тебя под кров моего убогого шалаша, ибо он слишком темен и пуст и в развалинах. И ты даже не найдешь в нем места, где приклонить драгоценную главу твою". Речь Путника ("Он дивен видом, сановит, / Но прост и ласков он приветом") в разговоре с молодым Пастухом украшена многочисленными реминисценциями и прямыми цитатами из текстов Священного Писания: Евангелий от Матфея и от Иоанна, Книги Притчей Соломоновых, Откровения Иоанна Богослова… " Писания подобны духовным облакам, – говорил святой Иоанн Златоуст, – а слова и мысли их подобны дождю, который гораздо лучше обыкновенного дождя, – и вливаем в вас этот духовный дождь мало-помалу для того, чтобы слова наши проникли в самую глубину".
Для Ф.Н. Глинки тексты Священного Писания были именно той животворной и питательной влагой, о которой в любимой для поэта аллегорической форме говорил святой Иоанн Златоуст: "Как сидящие при источнике, наслаждающиеся его прохладою, и при наступлении жара часто погружающие в него лице свое устраняют удушливый жар потоками, и, если беспокоит их жажда, легко облегчают мучение, имея врачество вблизи в источнике, так и находящийся при источнике божественных Писаний, если почувствует беспокоящий его пламень непристойной похоти, легко потушит пламень, погрузив душу в эти воды; и если будет беспокоить его горячий гнев, воспламеняя сердце, как поджигаемый котел, то, покропив немного этой воды, он тотчас укротит бесстыдную страсть; и от всех порочных помыслов, как бы из среды пламени, избавляет душу чтение божественных Писаний. чтение Писаний есть собеседование с Богом". Возможности творческого обращения к каноническим текстам Священного Писания учило и другое наставление святого: "Эти изречения не твои, а Духа Святаго; но если ты сделаешь из них доброе употребление, то получишь себе великую духовную пользу".
Ф.Н. Глинка считал, что лирическая поэзия может обращаться к тем высотам духа, к тем "высшим истинам", которые благоуханными цветами рассыпаны по духовному лугу божественных Писаний. В этом соединении лирического чувства с "неисследимой глубиной премудрости Божеской" он видел смысл своего творческого обращения к текстам псалмов. "Арфа Царя Пророка издавала звуки величественные и унылые, – писал в своем "Предуведомлении" автор "Опытов Священной поэзии". – "Странник есмь на Земле!" – восклицал священный песнопевец. "Скажи ми, Господи! Путь в онь же пойду, яко к Тебе взях душу мою!" – Есть случаи в жизни человека, когда он живо чувствует свое осиротение на земле. "И ближние мои далее мене сташа!" – Неисследимая глубина премудрости Божеской допускает, чтобы лучшие надежды наши исчезали как сновидения и крепчайшие связи распускались как слабая паутина! – Сия высокая премудрость допускает, чтобы мы становились явным камнем преткновения и горнилом испытания для родства, любви и дружества; дабы могли воскликнуть потом в полноте огорченного сердца: "Не надейтесь на князи, ни на сыны человеческие, в них бо несть спасения!" – Не только близкие нам по минутным встречам жизни, но и те, с которыми, как говорит Пророк, "вместе ходили на пути к дому Божию", и те самые, наши присные, подносят нам чашу пития горького. Вот жестокое испытание для прирожденной гордости человека! – Но вечная любовь повелевает нам простить чистосердечно подносящим чашу; – ибо они не ведают, что творят; – простить и, смирясь до последней возможности, выпить все до капли! – Тогда только раскроются в душе силы тайные, неизвестные человеку в обыкновенном порядке жизни. Злополучие, волнующее душу, можно сравнить с бурею, которая, двигая море до самого дна, заставляет его выбрасывать на берега свои драгоценности, хранившиеся долго в его глубине. Вот время истинного лиризма, высокой Поэзии!".
Восторженное прочтение Ф.Н. Глинкой Псалтири, огонь ее внутреннего духа воспламенил творческое воображение поэта: величественные звуки арфы Царя Давида не только восхитили, но и подвигли к творчеству, увлекли за собой духовно-лирические чувства. Не случайно известнейший толкователь Псалтири, "почтеннейший из философов", монах Евфимий Зигабен назвал царя Давида "нашим собственным Орфеем". В предисловии к "Толковой Псалтири" он писал: " отец книги сей есть Давид, который один после Авраама был отцем народов, – наш собственный Орфей – певец; первый краснописец добродетелей; – Давид, первый провозвестник трех лиц в едином Божестве; пастырь и отличный воин, пророк и вместе царь, – Давид, сделавшийся сердцем, языком и пером первого Царя – Царя неба, снискавший все добродетели, которые делают человека Богом и относятся к человеку". Евфимий Зигабен отметил, что даже структура и композиция Псалтири имеют мистический характер: "Что касается до размещения псалмов в Псалтири, то весьма замечательно, что они поставлены здесь не в том порядке, как были написаны, хотя порядок этот, можно думать, и не случайный какой-либо; но всего вероятнее, он произошел по особенному устроению божественному, не подчиняющемуся последовательному течению времени". В этой необъяснимой загадочности он видел Высший Промысл: " наш верховный Художник – Дух Святой имел прежде всего попечение, при распределении псалмов, не о том, чтобы оно было верным истории, а заботился единственно о пользе читающих, т.е. чтобы вырезать как бы форму нашей души по данному образу (образу Божию), отполировать ее потом по требованию законов прекрасного и наконец сделать ее богоподобною" . Это и завораживало Ф.Н. Глинку в таинственной природе и притягательности Псалтири и других Книг Священного Писания. Духовно-эстетическим принципам, заложенным в молитвенном песнопении Пророка Давида, старался поэт следовать в своем творчестве при вдохновенных переложениях псалмов или, как он сам говорил, "свободных подражаниях". "Кажется, видишь очи, вперенные свыше на смиренных и покорных сердцем, – писал Федор Николаевич в "Предуведомлении" к "Опытам Священной поэзии", – и понимаешь, отчего страдалец, искушаясь постепенно в вере, может, наконец, воскликнуть: "Помощь моя от Господа, спасающего правые сердцем!" – Душа, выходя из купели глубокого прискорбия, обновляется! – Сладкая тишина сменяет бурю, потрясавшую все связи телесной храмины; мир побежден; страсти обличены – и человек, сей непослушный воспитанник Провидения, наконец, проникнутый благоговейным умилением, восклицает: "Благо мне, яко смирил мя еси!" – С сей минуты душа становится певицею тихих, благодарственных песней и, благословляя Господа, славит Его вместе с силами Небесными и хвалит, когда хвалят Его Небеса Небес. – С этой точки зрения смотрел я на псалмы Давида и в таком духе писал мои слабые подражания оным".
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
