76302-1 (639903), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Автор "Опытов Священной поэзии" понимал, на какую вершину человеческого поэтического мышления он должен был подняться, чтобы хоть как-то приблизиться к тому недосягаемому величию божественной красоты выражения мыслей, образов и чувств, которое он скромно пытался передать слогом современного русского стиха. Поэтому ему были ясны неизбежные промахи и падения, которые ждали его на этом священном и тернистом пути. И заканчивал он свое "Предуведомление" смиренно и искренне, обращая внимание на возможные свои неудачи: "В преложении под заглавием "Гнев Господа на нечестивых" старался я, сколько мне можно было, удержать силу, огонь и грозу выражений подлинника. Отсего, может быть, заметят по местам стихи жесткие, обороты крутые. Изложив в кратких словах мои собственные мысли насчет предлагаемых стихотворений, я ожидаю с покорностию суда просвещенных читателей; с моей стороны, не прилагаю никакой цены сему труду, ибо по истине сказать, сие дело было мне не в труд, а в душевное наслаждение" .
Не случайно Ф.Н. Глинка в самом начале своего "Предуведомления" предупреждал о том, чтобы читатель не рассматривал включенные в "Опыты Священной поэзии" стихотворения ни как "буквальные преложения", а тем более как "близкие подражания Священным псалмам". Несмотря на то, что к большинству своих сочинений (к 33 из 47) автор взял в качестве эпиграфов строки из псалмов, он даже и не помышлял состязаться со "священным песнопевцем". Он брал их для того, чтобы настроить свою духовную тональность на высокий поэтический лад, как настройщик музыкальных инструментов или руководитель хора использует камертон для фиксации и воспроизведения необходимой высоты музыкальных тонов. А затем начиналось излияние лирических чувств поэта, похожее на гомофонный музыкальный склад, для которого характерна организация музыкального развития на уровне фраз, мотивов, которые и задавались обычно обозначенным в эпиграфе фрагментом текста из псалма. В основе поэтики "Опытов Священной поэзии" как единого циклического явления было также преимущественно не литературное, а музыкальное понятие, притом носящее явно национальный характер. Эту основу можно было бы определить как мелодическую тональность, основанную на отдельном тоне, а не на аккорде (как гармоническая тональность) и свойственную "церковным тонам", древней русской монодии (сольному пению в сопровождении инструмента), старинной крестьянской песне.
Такой экскурс в область другого вида искусства важен, ибо многие сочинения Ф.Н. Глинки действительно музыкальны не только по ритмике и мелодике своего стиха, но и по содержанию. Видимо, поэтому и его тяготение к псалмам имело наряду с духовными также и эстетические мотивы: его, по всей вероятности, привлекала в псалмах именно их синтетическая, литературно-музыкальная природа. Божественный мир Федор Николаевич в высшие минуты своего вдохновения воспринимал именно как какой-то завершенный музыкальный образ, как "музыку миров":
Я слышал музыку миров!…
Луна янтарная сияла
Над тучным бархатом лугов;
Качаясь, роща засыпала…….
Прозрачный розовый букет
(То поздний заревой отсвет)
Расцвел на шпице колокольни,
Немел журчащий говор дольний…
Но там, за далью облаков,
Где ходят флотами светилы
И высь крестят незримо силы, –
Играла музыка миров…
Псалтирь в чем-то похожа на особо гармонизированную "музыку миров", но не вселенских, а духовных. Она до того богата мелодиями души и внутренней эмоциональной энергией, что расположение в ней псалмов уже теряет свой организующий смысл. "Каков бы, впрочем, ни был сокровенный порядок Псалтири, – заметил митрополит Московский Филарет (Дроздов), – дух ее познается и в разнообразии ее членов. Она есть сокращение всех священных книг, полная совокупность истин Богопознания и Богопочтения; чистое зерцало духовного учения и жития, которое, будучи одно, соответствует лицу каждого; орган славословий, из которого каждый может извлекать свои звуки; кадило, которым каждый может воскурять свою молитву; совершеннейшая ручная книга вышней мудрости для церкви вообще и для членов ее в особенности. Таково было понятие о книге Псалмов, когда в познании ее началом и концом была не одна ученость словесная, но истинная духовная мудрость. Книга Псалмов заключает в себе то, ей собственно принадлежащее чудо, что в ней находятся описанными и изображенными движения каждой души и их перемены и исправления, так что желающий может с нее, как с картины, брать черты, узнавать в ней себя самого и располагать себя по писанному". Конечно, эта уникальная сокровищница не только мудрости, но и вечных высоких сюжетов была привлекательна как неисчерпаемый вдохновенный источник для многих художников, в особенности такого духовного склада, который был присущ Ф.Н. Глинке.
В названиях помещенных в его книге стихотворений нет слова "псалом", хотя в издании 1869 года "Духовных стихотворений" оно будет вынесено в заголовки 15 сочинений. Но открывается книга произведением с названием "Гимн Богу", в котором вынесенное на первый план определение жанра имеет двоякий – музыкально-литературный – смысл. Взятый в качестве эпиграфа 17-ый стих из 50-го псалма "Господи! отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу твою " имеет самое отдаленное значение для понимания основного общего смысла псалма, который традиционно квалифицируется как "покаянная молитва о прощении грехов". "Надписание в конец означает, что этот псалом содержит в себе и пророчества, на исполнение коих, как на цель или конец, должен обращать внимание читатель, – поясняет Евфимий Зигабен, – ибо в этом псалме блаженный Давид не только приложил к душевным ранам своего прелюбодеяния с Вирсавиею и смертного поражения мужа ее Урии спасительное врачество исповедания грехов своих и покаяния в них, но коснулся в нем и разных других предметов в пророческом духе, как, напр, восстановления Иерусалима, совершившегося уже по возвращении иудеев из плена вавилонского. Благодать Духа Святаго не оставляла его совершенно, так что он между прочим прозревал и то, что вскоре будет очищен от всех нечистот греховных и явится чище прежнего".
17-му стиху текст псалма говорит о том, что в сокрушенной покаянной молитве Давид просит не только о прощении грехов, но и о возвращении ему "радости спасения Твоего". "Если Бог окажет таким образом милость кающемуся псалмопевцу, то он в доказательство своей благодарности поставит себе задачею обращать возможно большее число грешников и отвращать от их злых путей (ст. 15); освободившись от тяжелой кровавой вины, он будет прославлять Бога и Его открывшуюся в прощении (1 Иоан. 1, 9) правду (ст. 16)". 17-ый стих, так восторженно воспринятый Ф.Н. Глинкой и поставленный им во главу своего торжественно-возвышенного гимна, весьма скупо и как-то прозаически, сухо комментируется Евфимием Зигабеном: "По внушению пророчественному Святаго Духа уразумел я, говорит он, что Ты снова откроешь уста мои для прославления Тебя, точно так же, как и прежде, до падения моего, – уста, ныне осужденные на заключение" . Более эмоционально комментировался этот стих в XIX веке, в нем виделся действительно мощный душевный и поэтический в своей основе порыв псалмопевца, что, впрочем, и почувствовал Ф.Н. Глинка и этот эмоциональный настрой принял в качестве определяющей, эталонной, камертонной тональности для своего "Гимна Богу". "Пусть только Бог простит ему, –разъяснял преосвященный Ириней (Х.М. Орда) смысл слов псалмопевца "Господи! отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу Твою", – даст ему чрез это повод к прославлению, отверзет ему уста для хвалы; тогда он принесет жертву уст, хвалебную жертву (ст. 17); ибо такой жертвы хочет Бог; Он хочет благодарной, благоговейной преданности сокрушающегося от раскаяния сердца, а не внешней только жертвы ". И автор "Гимна Богу" начинает свое песнопение с готовности торжественно благодарить "Царя царей":
Умолкни вопль и шум вселенной!
Затихни бурный стон морей!
Да я, любовью вдохновенный,
Воскликну песнь Царю царей! (1)
Трепетные чувства охватывают поэта не только при обращении к Богу, но и в ожидании мысленной или душевной встречи с Ним:
Я весь святое трепетанье,
Восторги грудь мою зажгли:
Парю… ищу Творца природы,
За ним душой в надзвездны своды
И в бездны тайные земли!.. (1)
Величие Бога и Его творения восторженно и неспешно описывается в трех 10-строчных строфах. "Везде есть Бог; все в Нем" – строго ритмически начинается торжественное славословие. Бог – "животворящий Дух", "душа вселенной, вечный Гений", "любовь и чистый свет". "Превечный – Он содержит вечность; / Он дланью обнял бесконечность". Бог всемогущ: "Речет: "Не быть мирам!" – и нет!", и всем мирам "присущны Вышнего уставы". Поэтому даже "сердцем правый" трепещет перед Ним: посылая испытания, Он все равно правого спасет ("Хотя б враги, гордыни полны, / Текли, кипя, как бурны волны"). Пространное рассуждение о величии и всемогуществе Бога сменяется обращением поэта к историческим событиям – Отечественной войне 1812 года, в гимн вводятся конкретные примеры проявления благоволения Божьего россиянам, описываются картины недавнего прошлого. Православно-патриотические чувства автора гимна позволяют ему именовать Бога не иначе как "наш Бог":
Давно ль наш Бог покрыл нас славой?
Он спас россиян верный род!
Я зрю дни бед войны кровавой…
Идет неистовый народ,
Как тигров гладная станица!
И слышит древняя столица
И стон полей, и гул громов!
Несет нам враг пожар и цепи;
За ним – кипящи кровью степи
И область смерти и гробов! (3)
"Страшное виденье", открывающееся поэту, представляет собой картины, где "Повсюду буря и смятенье / И огнь стеной и кровь рекой!". Кажется, никакой надежды не остается: "О, росс! Ты гибнешь! Кто спасет?". Но вот начинается волнение в природе:
Темнеют области лазури,
Завыл стесненный ветр в лесах;
Огней и грома полны бури
Всклубили тучи в небесах.
Змеисты молнии зажглися
И вихри с вихрями сперлися,
Леса, отскрыпнув, полегли;
Потрясся стройный чин природы,
Дух бури взрыл пенисты воды,
И сердце дрогнуло земли. (4)
Всё в природе объято неизъяснимым волнением и трепетным мистическим предчувствием пришествия праведного Судии. И вот:
Грядет, грядет Господь вселенной!
Грохочут громы по следам;
Грядет, и глас гремит священной
От неба и до бездн: "Не дам!
Не дам людей моих свободы!
Для них склоню надзвездны своды;
Для них мой щит, за них мой гром!
Где он? Народов вождь презорный!
Как за добычей коршун черный,
Мой гнев за ним помчится в дом!.." (4)
Бог, "По гласу росского народа, / По стону гибнущих сердец, / Блеснул – и где несметны силы?". Свершился праведный суд: "Надменным – бегство и могилы; / Смиренным – лавры и венец!". Поэт, выражая "благоговейную преданность" Богу, поет свой благодарственный гимн:
О, будь благословен, мой Вечный,
Творец и Вождь небесных сил!
К Нему мой глас, мой гимн сердечный,
Как дым серебряный кадил;
Туда, где жизнь иная веет,
Где все любовию светлеет… (5–6)
Однако эта возвышенная благодарность как бы замирает на торжественной ноте, и автор гимна начинает сокрушаться, но не "от раскаяния сердца", как псалмопевец, а от недостойности самого обращения к Творцу, когда "Тебе дымятся горы! / Тебе пернатых звучны хоры! / Всё славит вечную любовь!":
Но гаснет мой святой восторг,
И содрогаюсь я от страха:
Я ль, сын земли и житель праха,
Тебя воспеть дерзнул, мой Бог? (6)
Как видим, "Гимн Богу" ни по своему конкретному содержанию, ни по чувствам автора, ни по главной заданности, цели повествования и обращения к Богу никак не может быть поставлен в параллель с 50-м псалмом. Но вершинная тональность псалма, звучащая именно в 17-м стихе (после покаянного сокрушенного моления погрязший в беззаконии Давид взывает: "Избавь меня от кровей, Боже, Боже спасения моего, и язык мой восхвалит правду Твою" (ст. 16), а для этого он просит о том, без чего не может состояться исполнение данных им Богу обещаний: "Господи! отверзи уста мои, и уста мои возвестят хвалу Твою"), взята поэтом за основу духовной мелодики сочинения. На этой высшей давидовой ноте прошения, граничащего уже с хвалением Бога, ведет и развивает свою мелодию Ф.Н. Глинка, не забывая при этом, что Бог "милостиво смотрит" только на "дух сокрушенный", ибо "сердца сокрушенного и смиренного Ты не презришь, Боже" (ст. 19). Поэтому он и завершает свой восторженный "Гимн Богу" ("хвалу Твою") сокрушенно и смиренно, в тон заключительным аккордам псалма:
Что ж я? – В сей миг благоговенья,
Я полон чувств – без выраженья;
Я весь восторг любви – без слов! (6)
Конечно, открытие сборника "Опытов Священной поэзии" сочинением, в котором отражается такая соотнесенность авторского поэтического видения с каноническими текстами Псалтири, было не случайным, а программным. Дело, конечно, не в том, насколько точно автор следовал за стихами псалма, а в том, что он "Гимном Богу" показал, что в своих "опытах" не будет следовать "буквально" за текстами псалмов, а, как мы видели, он может своей мыслью отлетать далеко, но, подобно псалмопевцу, петь о своем, близком, выстраданном, восхвалять Божью милость, сокрушаться "от раскаянья сердца" или умиляться благостью Божьей и устрашаться гнева Его. В любом случае всякое сочинение из опытов по вдохновению поэта, уносящегося душою и с благоговением в Небеса, связано со Священными Писаниями и по происхождению своему может быть отнесено не к светской поэзии – с ее суетностью и страстями, плотскими радостями и огорчениями, земными бедами и весельем, а к Священной – с ее горним светлым миром и постоянным сокрушенным покаянием в грехах земных. Это, безусловно, не значило, что земная жизнь уходила за рамки Священной поэзии: в "Гимне Богу" Ф.Н. Глинка как раз и показал, что не только лирические переживания автора, но и пейзаж, и события истории, и отдельные личности, и их дела земные могут войти в круг этой области литературы. Только ее особенность в том, что все в ней освещается светом священным, оживляется духом и сердцем верующего поэта, получает оценку высшего суда и строгого Божьего ока, как все –праведное и суетное, благое и греховное, земные страсти и святые порывы, порочное и девственное – получает свою оценку в Священных Писаниях. Поэтому дух Ф.Н. Глинки в его сочинениях возносится так высоко, и поэт светло и ясно смотрит на мир, как бы сливаясь своей душой с парящими над нашей грешной землей Ангелами. Богодухновенность таланта и природы творчества позволяла ему держать в своих стихотворениях высокую тональность Священной поэзии, на которую он настраивался при чтении того или иного библейского текста. По авторской добросовестности и по склонности делать при публикации своих произведений для читателя все ясным Федор Николаевич приводил в начале стихотворений цитаты-эпиграфы из священных текстов, творений Святых Отцов или богословов, указывая на источник своего вдохновения, определяющий в основном духовную тональность сочинения поэта.
Священная поэзия Ф.Н. Глинки не только возвышенна и сориентирована на божественный дух библейских текстов, но и глубоко лирична, выражает не только богодухновенные признаки сочинений, но и личностные качества автора. Божественное и лирическое начала при этом дополняют друг друга. И здесь, конечно, поэт подражал Священным Писаниям, ибо в них всякое повествование, всякая история имеют не только исторический и священный смысл, но и содержат поучительность, урок для всякого ныне живущего. " Книга псалмов, – указывал Евфимий Зигабен – это общедоступная лечебница, где излечивается всякая болезнь, – это верное врачебное средство; и что весьма достойно удивления, так это то, что слова ее приличествуют всем людям – особенность, свойственная одной этой книге. И действительно, нет в людях ни такого действия, ни такого намерения, ни такой страсти, ни такого помышления, против которого не нашел бы здесь кто-либо врачевания. Подлинно она представляет изобилие всякого созерцания и правил жизни; это общественная сокровищница наставлений, содержащая в себе при этом только то, что полезно. Ведь она и раны – уже застарелые – излечивает, и человеку только что раненому доставляет быстрое облегчение от боли; вместе с тем она предохраняет также от повреждений неповрежденное еще и вообще уничтожает всякое страдание; и все это совершается в соединении с каким-то отрадным успокоением и благоразумным ласканием, чтобы посредством ласковости и мягкости речи, когда за этою ласковостию и мягкостию для нас становится как бы незаметным слышимое нами, мы восприняли в себя пользу от этих слов. Псалом есть собеседование с Богом; он приближает к нам ангелов, отгоняет от нас бесов, возбуждает ясное настроение в душе ". Может быть, поэтому для Ф.Н. Глинки в качестве источников его опытов Священной поэзии были ближе преимущественно именно псалмы. Через них он находил самый краткий путь к Богу. При этом в его священной поэзии духовность соединена с чистым лирическим чувством и обычно не осложнена теми подробностями конкретных библейских событий и многими противоречивыми фактами биографии царя и псалмопевца Давида, трудными для толкований и понимания современным читателем. Выбирая духовную квинтэссенцию из воспетого в псалме, он насыщает ею свой собственный духовный и жизненный опыт, и его опыт поистине Священной поэзии становится по своему смыслу прозрачен и внятен, доступен не только многомудрому, но и простому читателю. Ф.Н. Глинка здесь шел дорогой, сродной пути Псалтири к людям.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
