74080-1 (639729), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

коль я безвестну жизнь веду?

Не спас от гибели я царства,

царей на трон не возводил. (как Минин и Пожарский).

– – – – – – –

И защитить не мог закона (как Долгоруков). [20]

Каждый раз, когда он пытался сделать последнее, он наталкивался на то, что с предельной символической выразительностью сказалось в одном случае, когда он уговаривал Александра отказаться от противозаконного распоряжения: «ведь я самодержавен», возразил ему царь: «Либералом» Державин не был, конечно, никогда; но – он пережил пугачевщину, столь приковывавшую к себе внимание Пушкина, и проблема «русского бунта» представлялась и его сознанию. В рукописи «Колесницы», написанной по поводу французской революции (1793), есть такие, перечеркнутые им, заключительные стихи:

О вы, венчанные возницы,

бразды держащие в руках,

и вы, царств славных колесницы

носящи на своих плечах!

Учитесь из сего примеру

царями, подданными быть,

блюсти Законы, нравы, веру

и мудрости стезей ходить.

Учитесь, знайте: бунт народный,

как искра, чернь сперва горит,

потом лиет пожара волны,

которых берег небом скрыт.

В своей духовной власти российского Пиндара и Тиртея он разочаровался едва ли не еще раньше. Он начал с того, что в «восторге» пел Фелицу и, изображая ее – совершенно искренно – воплощением всех добродетелей, открывал себе возможность «наставлять» ее приближенных. Ободренный успехом у «Фелицы» своей первой оды к ней, он пытался укрыться за авторитет самой монархини: сама Фелица требует от Мурзы внять «страшным истинам»:

– – – – – когда

поэзия не сумасбродство,

но вышний дар богов, тогда

сей вышний дар богов лишь к чести

и к поученью их путей

быть должен обращен ...

Пушкин, снова скрыто полемизируя с Державиным, уже влагает подобное требование в уста «черни» и дает свой ответ, по пессимизму оставляющий далеко за собою державинское разочарование.

Но не в «бичевании пороков» полагал Державин свое главное поэтическое назначение. Основным двигателем его поэзии был «восторг». И вот тут-то его постигло самое горькое разочарование. Познакомившись лично с Екатериной, он пришел к убеждению, что «сия мудрая и сильная государыня... в суждении строгого потомства не удержит на вечность имя Великой...» (Записки, Ак. Изд. 1876 г., VI, стр. 669). «Восторг» сразу же покинул его: «ибо издалека те предметы, которые ему казались божественными, и приводили дух его в воспламенение, явились ему, при приближении ко двору, весьма человеческими и недостойными великой Екатерины, то и охладел так его дух, что он почти ничего не мог написать горячим чистым сердцем в похвалу ее» (ibid. 626). Екатерина «неоднократно прашивала его, чтобы он писал вроде оды Фелицы. Он ей обещал и несколько раз принимался, запираясь по неделе дома; но ничего написать не мог, не будучи возбужден каким-либо патриотическим славным подвигом» (ibid. 606).

Здоровая натура Державина не терпела пессимизма. И отказаться от поэзии было не в его силах. Но в то же время и свойство его поэтического дара и его поэтическая подготовка были таковы, что «петь» он мог только будучи в «восторге». Выход был найден без труда. Если была утрачена Фелица, то оставались Пленира, Милена, «Жизнь Званская». «Лиру Пиндара» он сменил на «анакреонтову» – и эта эволюция совершилась без судорог и без горечи. В новом своем мире он обрел и счастье, и новые предметы «восторга», «душевного восхищения». Издалека, отраженный в «Вестнике», и покинутый мир казался прекрасен:

– – – – – – порой

дивлюся в Вестнике, в газетах иль журналах,

Россиян храбрости, как всяк из них герой,

где есть Суворов в генералах.

Творческий путь Пушкина вел его в направлении, обратном державинскому. В начале его Пушкин лишь редко обращался к «большому искусству». Всегда точный в своей терминологии, он не случайно снабжает Музу дней первоначальных не «лирой», но пастушеской свирелью, семиствольной цевницей. Чем дальше, тем реже звучит в его устах этот инструмент. Отход от «чистой» лирики был как раз тем, что современники приняли за «упадок» его поэтического гения. Он становится мастером ставшей уже чуждой читателям «большой формы». Из Анакреона или Овидия он обратился – не в Пиндара, конечно, скорее – в Вергилия. «Личное», «космическое» и «историческое» сливается в его поэзии воедино, – тогда как для «наивного реалиста» Державина эти сферы всегда оставались разобщенными, и он переходил от одной к другой, связуя их лишь посредством «уподобленнй», сосредоточиваясь на каждой из них поочередно и отходя от них по мере того, как каждая давала, или переставала давать ему поводы для «восхищения». «Восторг» перед личной жизнью Пушкин в юности еще по временам способен был испытывать. Но трагизм русской «исторической действительности» всегда был для него очевиден. С возрастом наивное разграничение «субъективного» и «объективного» им преодолевается всецело. В Анчаре он олицетворяет закон Зла, тяготеющий безразлично над всеми сферами бытия. С мужеством безнадежности он отказывается от попытки уйти, подобно Державину, от ужаса «истории». «Побег», который он замыслил, относится к житейскому плану, не – к творческому. Его творческие искания обращены не на «положительные предметы для поэзии», но на преодоление жизненной трагедии посредством поэзии. Его Петр «ужасен» в «Полтаве» (чем не исключается то, что он – и «прекрасен»: в «ужасном» для Пушкина есть своя красота); и «ужасен» его истукан в «Медном Всаднике». Прияв мир целиком, каков он есть, Пушкин претворил его в другой, свой мир, и подчинил его закону меры и ритма, царящему в этом последнем. Таков сокровенный смысл его «аполлинического» ответа Державину:

He для житейского волненья,

не для корысти, не для битв,

мы рождены для вдохновенья,

для звуков сладких и молитв.

V

Поймали птичку голосисту,

и ну сжимать ее рукой.

Пищит бедняжка вместо свисту,

а ей твердят все: пой да пой.

Для Державина все дело сводилось к этому. Пушкин смотрел дальше и глубже. В «Поэте», в «Поэте и Черни», в «Свободы сеятель пустынный», в «Памятнике» он уже подходил к вопросу о вечном и роковом конфликте общего значения – конфликте «поэзии» и «жизни», «культуры» и «политики». Его собственный конфликт со Двором и с Властью был – он уже понимал это – только частной формой проявления этого общего конфликта. Из этого, однако, не следует, что те специфические черты взаимоотношений «поэзии» и «государственности», какие были характерны для России времени Державина и Пушкина, Екатерины и Павла, Александра и Николая, сами по себе маловажны и даже безразличны. Разлад между «культурой» и «политикой» существует всегда. Как и в чем он проявляется, к а к «политика» «сжимает» «культуру» – этим и определяется сущность каждого данного исторического момента. Ак. П.Б. Струве недавно назвал «лживой» и «хамской» легенду о Николае I, «мучителе» Пушкина. Не Николай-ли, напоминает ак. Струве, назвал Пушкина «умнейшим человеком в Россни»? Ак. Струве прав в том, что «легенда», действительно, грубо упрощает действительность! Но и восходящая к Жуковскому легенда, изображающая отношения между царем и поэтом в виде какой-то идиллии, грешит тем же. С точки зрения, формулированной только что, один эпизод в истории этих взаимоотношений представляет особый интерес, ибо он, как нельзя лучше, вскрывает и «вечный» и «исторический» смысл соответствующего трагического конфликта. Значение этого эпизода усугубляется именно тем, что, по своей природе он не имеет ничего общего с теми столкновениями, которые возникали у Пушкина со Двором из-за камер-юнкерского мундира, из-за цензуры, из-за прошения об отставке. Это конфликт внутренний, чисто-символический: царь и поэт сами ничего о нем не знали.

В 1835 г. Николай собрался за границу. Перед отъездом, опасаясь покушений на свою жизнь со стороны поляков, он оставил наследнику «наставление» [21] весьма любопытное по построению и стилю. Не может быть сомнений в том, что автор «наставления» парафразировал последний монолог Бориса Годунова. Подобно пушкинскому Борису, и Николай озабочен преимущественно тем, что нужно будет предпринять его сыну, чтобы закрепить за собою власть среди предвидимых царем внутренних смут и под угрозой польской опасности. Это-то обстоятельство и заставило его почерпнуть советы политической мудрости из пушкинского монолога, воспроизводящего в свою очередь предсмертный монолог Генриха IV у Шекспира [22]. Привожу параллельные места:

Подобно пушкинскому Борису, Николай наставляет сына, как удержать в повиновения войско, «ежели б, чего Боже сохрани, случилось какое-либо движение и беспорядок», и как усмирить мятеж.

«Борис Годунов» произвел сильное впечатление на царя [23]. Из письма Пушкина к Бенкендорфу от 16 апр. 1830 г. мы узнаем, что августейшего цензора смущали в трагедии те места, которые могли казаться намеками на современность. Именно это последнее и побудило Николая применить к себе в 1835 г. то, что он прочел у Пушкина о Борисе. Самую разительную аналогию между 1605 годом и 30-ыми годами должна была представить воображению Николая польская опасность: «не давай никогда воли полякам, завещает он сыну: упрочь начатое и старайся довершить трудное дело обрусения (подчеркнуто в подлин.) сего края, не ослабевая в принятых мерах».

В этом настроении Николай прибыл в Варшаву. Здесь он произнес свою знаменитую речь, в которой грозил полякам, что если они будут продолжать помышлять об отдельной польской национальности, он сожжет Варшаву орудийным огнем. Это было прямым, хотя, конечно, бессознательным издевательством над «русским певцом», вдохновителем царя:

в бореньи павший невредим:

врагов мы в прахе не топтали...

мы не сожжем Варшавы их...

Замечательно, что Державин, при Павле, навлек на себя гнев царя тем, что высказался против репрессий, применяемых к полякам, проявляющим недовольство новым режимом. Что бы мы сказали, рассуждал он, о русском народе, если бы он, в аналогичных условиях, подчинился безропотно победителю? Ксендзы и польские крестьяне не рады русским? Что в этом удивительного? И можно ли за это их преследовать?..

***

Два великих русских поэта видели и выстрадали трагедию русской поэзии в ее столкновении с русской государственностью. Оба они, каждый на свой лад, искали спасения от этой трагедии. Третий попытался ее устранить, – «снять», выражаясь философским языком. Эта попытка коренится в мировоззрении Тютчева, на которое проливает свет его поэтика.

VI

Л. Пумпянский в цитированной выше статье показал, что, с точки зрения истории словесного искусства, Тютчева следует счесть восстановителем, после Пушкина, державинской традиции. Тютчев удержал и развил наиболее значительные особенности державинского стиля: красочность и «акустицизм»; Тютчев в полной мере использовал державинскую словарную тенденцию: вслед за Державиным, он любит «высокопарные» сложные слова, – результат немецкого влияния; – ведь и Тютчев, как Державин, и в противоположность Пушкину, связан с немецкой культурой. Автор не дал исчерпывающего объяснения этого явления, хотя и был близок к нему. Оно обусловлено особенностями тютчевского мировоззрения, хорошо выясненного автором. Как философ, Тютчев всецело стоит на почве немецкой романтической метафизики. Тютчев – «чистый», можно даже сказать, – «наивный» метафизик. «Чистая» метафизика, приписывающая кантовской «вещи в себе» значение не просто предельного понятия, некоторой «точки», в которую упирается «критика чистого разума», но подлинной «вещи», обладающей «реальностью» в таком же смысле, в каком, для «наивного реализма» реален видимый мир, метафизика, ищущая за «скорлупою Природы» ее «ядро», или, как выражается Тютчев, «ее самое» – такая метафизика обязательно тяготеет к тому, чтобы выродиться в своего рода «двойную физику». Легкий, беззвучный, бескрасочный, зыбкий, непрестанно меняющийся, вечно движущийся мир Пушкина не пригодился бы к тому, чтобы служить «блистательным», «златотканным», «покровом», наброшенным на Природу. Пушкинская «оболочка» слишком прозрачна и тонка. «Скорлупа» Природы должна соответствовать по своей плотности, вещественности, массивности «ей самой». Таково угадываемое иррациональное видение мира, сопутствующее чистой метафизике. У Тютчева это видение мира было к тому же поддержано тем, что метафизика была для него – бессознательно – только методом, чтобы разобраться – в себе самом. Лирик в нем вытесняет метафизика и «вещь в себе» подменивается у него «хаосом», который он ощутил в собственной душе. Этому субъективному хаосу должно противопоставить объективный космос, представляющий во всем полную противоположность «хаосу» (руководящее методическое «правило» «чистой», т. е. обязательно, и в силу определения, дуалистической метафизики отвечает у Тютчева повелительному внутреннему побуждению, составляющему источник его творчества: на то он и великий поэт), – и, начав с «отрицания» видимого мира, Тютчев, в поэтическом плане, возвращается к тому его «утверждению», которое так радует и так пленяет в «наивном реалисте» Державине. Но в Тютчеве оно уже не радует. Он ни на миг не забывает о том, что «этот мир», столь стройный и столь осязаемо «настоящий» – лишь видимость. Он всецело охвачен непосредственным ощущением «двупланности» бытия. И этот трагический разлад он не в силах преодолеть поэзией, – что удалось бессознательному монисту, Пушкину. Поэтому поэзия и не могла стать для него тем, чем она была для Державина с одной стороны, для Пушкина с другой – главным делом жизни. Для Державина поэзия была отражением мира, прекрасного сам по себе. Для Пушкина автономным средством преодоления его ужаса. Для Тютчева – органом познания «подлинной реальности» – Хаоса, Ночи, Смерти, Невыразимого. В поэзии он только проговаривался. Его величайшее произведение – Silentium.

Характеристики

Список файлов сочинения