74080-1 (639729), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

легкий запах свежих роз...

Отличие «3аклинания» от окончания «Гяура» и oт «Revenant» в том, что у Байрона призрак Лейлы сам является герою; в стихотворении Парни поэт обещает своей возлюбленной, что он явится к ней. В «3акливании» поэт вызывает «Лейлу». В этом отношении пушкинское стихотворение стоит ближе к An Invocation, но также и к державинскому «Призыванию и явлению Плениры»:

Приди ко мне, Пленира,

в блистании луны,

в дыхании зефира,

во мраке тишины.

Приди в подобьи тени,

в мечте иль легком сне,

и, севши на колени,

прижмися к сердцу мне...

Сходство символики очевидно. Как и Пушкин, Державин не представляет себе заранее, к а к, в какой форме осуществится «явление» умершей возлюбленной. Стихотворение Державина навеяно действительным переживанием. На другой день после смерти «Плениры» он почувствовал, в утреннем полусне, то, что рассказано им во второй половине стихотворения:

Я вижу: ты в тумане

течешь ко мне рекой,

Пленира на диване

простерлась надо мной, –

и легким осязаньем

уст сладостных твоих,

как ветерок дыханьем,

в объятиях своих

меня ты утешаешь

и шепчешь нежно в слух ...

Замечательно, что и державинское стихотворение тоже так близко напоминает «Le Revenant», что трудно удержаться от предположения о зависимости – и именно от подлинника, т. к. перевод Батюшкова появился только в 1810 г., а «Призывание» написано в год кончины «Плениры» (1794). Приведу наиболее показательные места:

Si du sein de la nuit profonde

On peut revenir en ce monde,

je viendrai, n'en doutez pas ...

– – – – – – –

Souvent du zephyr le plus doux

je prendrai l'haleine inseтsible...

Quand je reverrai les attraits

qu'effleura ma main caressante,

ma voix amoureuse et touehante

pourra murmurer les regrets ...

В молодости Державин совершенно не знал французского языка. Впоследствии он немного научился ему. В том, что он был в состоянии понять такого легкого автора, как Парни, нет ничего невозможного. Перевел же он «Цирцею» Ж. Б. Руссо. Отношение Державина к французской поэзии аналогично отношению Пушкина к немецкой: отдаленное и случайное знакомство, не – абсолютное незнание.

Имея все это в виду, можем восстановить поэтический генезис «3аклинания» приблизительно следующим образом: Исходной точкой для Пушкина послужили, с одной стороны, An Invocation, с другой, как и для Державина, Le Revenant: с Parny Пушкин был связан все-же теснее нежели с Державиным. Но Parny привел его к Державину. В отношении символики не An Invocation и не Le Revenant, но именно «Призывание Плениры» было главным источником «3аклинания». Но, взяв от Барри Корнуолла и от Державина то, что ему было нужно, Пушкин затем уже бросает их и обращается от них – к Байрону. По эмоциональному тону, по художественной идее, «3аклинание» и «Призывание Плениры», при всем их внешнем сходстве, совершенно различные произведения, так же, как «3аклинание» и Аn Invocation. «Пленира» столь жe характерна для Державина, как «3аклинание» для Пушкина. Чем кончается «Призывание Плениры»? В конце первой строфы автор жалуется, что со смертью Плениры он утратил половину своей души. И вот Пленира дает ему совет: «Миленой половину займи души твоей». Этому совету Державин, как известно, скоро и последовал. «Призывание и явление Плениры» написано тогда, когда сватовство к Д. А. Дьяковой уже состоялось. То, что было пережито Державиным сейчас после смерти жены, он использовал особым образом, выведя первую жену в качестве посредницы в его сватовстве к будущей второй. Стихотворение и написано в приличествующей радостному семейному событию «куплетной» форме [14]. Характерен также веселый, праздничный размер – трехстопный ямб. Куплетная форма «Заклинания» (не подсказана-ли и эта черта «Пленирой»?), с повторением в конце каждой строфы возгласов: Сюда! Сюда!, имеет, очевидно, совершенно иное символическое значение: она внутренно обусловлена здесь тем, что стихотворение это есть именно заклинание, что в нем присутствует начало волхвовання, ворожбы (ср. «Талисман»). Безнадежно-горестный. «байронический» тон заклинания «Лейлы» до такой степени контрастирует с семейно-идиллическим тоном призывания «Плениры», что это пушкинское стихотворение кажется таким же поэтическим ответом державинскому, каким «К молодой вдове» является по отношению к «Привидению», – своего рода обратной пародией на державинское (как и, – мы видели это – на Корнуоллово).

Это своеобразное пародирование, когда «пародия» звучит внушительней и глубже, чем пародируемое, обусловлено в данном случае коренными различиями обеих форм видения мира – пушкинской и державинской. Державин – «наивный реалист». Были и у него философские раздумья и искреннее религиозное чувство, и жажда бессмертия, – но непосредственное ощущение «второго плана бытия» ему совершенно чуждо. Есть что-то уже не «барочное», но восточное, что-то от «мурзы Багрима», и от сказок Шехеразады. в его упоении материею, в его переживании мира, как совокупности плотных и косных «вещей» (с чем, несомненно, связан и его «колоризм»), в его вере в материальное, вещественное. Он весь – «по сю сторону» бытия. Перед Смертью он становится втупик, – как ребенок. Всего меньше его заботят «тайны гроба» – тут он просто недоумевает перед разительным контрастом: где стол был яств – там гроб стоит ... Сын роскоши, прохлад и пег – куда, Мещерский. – ты сокрылся? ... Где он? Он там. – Где там? – Не знаем ... Но это нисколько не обесценивает в его глазах прелестей жизни: жизнь есть небес мгновенный дар: устрой ее себе к покою. И Пушкин саркастически пародирует это пожелание в коварном совете «Лукуллу» провести С. С. Уварова, обзаведясь наследником:

Так, жизнь тебе возвращена

со всею прелестью своею.

Смотри: бесценный дар она.

умей же пользоваться ею.

Укрась ее: года летят.

Пора! Введи в свои чертоги

жену красавицу – и боги

ваш брак благословят.

Погружение в «вещественность» дало Державину истинное счастье. Подобно Пушкину, и он тяготился порочным двором царей («Деревня» написана еще в державинском стиле) и его душа просила покоя; – но он действительно обрел его. Его совершеннейшее произведение, самое вдохновенное и самое мудрое – «Евгению. Жизнь Званская». Вряд-ли бы он понял самые затаенные, самые трагические переживания и думы Пушкина, – те, которые дали начало Воспоминанию, монологу Скупого Рыцаря, Песне Председателя и «Не дай мне Бог сойти с ума».

III

Мы видим, что «Памятник» отнюдь не является единственным примером использования державинского образца у Пушкина. В известном отношении этот пример даже наименее характерен. Здесь нет злементов «обратной пародии», – ибо и в образце тон уже взят до некоторой степени созвучный пушкинскому. Общий прием, каким Пушкин приспособляет Державинский материал для своего творчества, может быть охарактеризован так: Пушкин разгружает его от избытка «вещественности»;. упрощает и, в известном смысле, «обедняет» его [15]; вместе с этим углубляет настроение и, наконец, прибавляет каплю своего душевного «яда», вносит в безмятежный державинский мир тревогу... В первом отношении «Памятник» составляет исключение. Это понятно, – ибо и у Державина в данном случае отсутствуют его обычные стилистические черты. Державинский «Памятник», в отличие от прочих его произведений, безобразен, бескрасочен и беззвучен. Любопытно, что в прочих отношениях Пушкин, перерабатывая здесь Державина, идет дальше его в пользовании приемами державинского же стиля: в пушкинском «Памятнике» больше славянизмов, торжественных, «высокопарных» речений, нежели в державинском. Стилистически пушкинский «Памятник» ближе к «Лебедю» и к «Ласточке», нежели к своему прямому образцу:

Душа моя! Гостья ты мира!

Не ты-ли перната сия?

Воспой же бессмертие, лира!

Восстану, восстану и я... (Ласточка).

Вот тот летит, что, строя лиру,

языком сердца говорил,

и, проповедуя мир миру,

себя всех счастьем веселил. (Лебедь).

Ср. душа в заветной лире и т. д. Возможно, что, по ассоциации, отсюда же попало в «Памятник», – в измененном значении – и эмфатическое «всяк сущий в ней я з ы к», вместо простого «в народах не-иссчетных», как у Державина. Это усиление пафоса, это повышение тона имеет у Пушкина особое значение. Формально державинский «Памятник» «логичнее» пушкинского. Перечислив свои права на бессмертие, поэт сам возлагает на себя венец [16], и этим «апофеозом» заканчивает стихотворение. Пушкин «отвечает» Державину: его муза «не требует» венца. Тон, у Державина постепенно повышающийся, у Пушкина постепенно падает (следует заметить исчезновение славянизмов к концу стихотворения). Слова, выражающие горацианское презрение к «черни», отнесены на последний стих: и не оспаривай глупца. Ср. у Державина: О Муза! возгордись заслугой справедливой, и презрит кто тебя – сама всех презирай; непринужденною рукой, неторопливой, чело твое зарей бессмертия венчай. Пушкин даже не говорит о «презрении»: Просто – не оспаривай глупца. Его муза уже выше страстей, «выше всех желаний». Это – трагическая автаркия Скупого Рыцаря. Вот она, эта капля яду, неведомого Державину. Гершензон имел некоторые основания заподозрить иронию в 4-ой строфе. Но его толкование черезчур упрощенно. Смеяться над своею деятельностью «пустынного сеятеля свободы» Пушкину не приходило в голову [17]. Специфический пушкинский «яд», особая горечь, которой пропитан «Памятнике», заключается вовсе не в том, что торжественное всенародное признание поэта основано на недоразумении, – как толкует Гершензон, что его слава у «глупцов» основана на чем-то ином, нежели его слава у «пиитов», – но в том, что и этой славы ему не нужно.

Это не мешает ему выдвинуть свой «титул» на бессмертие с такой же убежденностью, как это сделали Гораций и Державин. И в том, как он это сделал, заключается опять «ответ» – и притом весьма принципиального свойства – Державину:

... Первый я дерзнул, заявляет Державин, в забавном русском слоге,

о добродетелях Фелицы возгласить,

в сердечной простоте беседовать о Боге

и истину царям с улыбкой говорить.

Речь идет, конечно, далеко не об одной лишь стилистической реформе, но и о том, что «улыбка» прикрывала подчас у него истины, царям мало приятные. Пушкин идет дальше. Весьма вероятно, что – как догадываются некоторые исследователи, – «чувства добрые», это – те «bons sentiments», выраженные в «Деревне», за которые велел его благодарить Александр I. Но о царях в «Памягнике» нет уже речи. Пушкин гордится тем, что эти чувства добрые он возбуждал – в народе. Более того: несомненно с умыслом горацианско-державинские, чисто риторические «пирамиды» заменены александрийским столпом. Поэт перерос своего венценосного преследователя. Так, парафразируя Державина, намеренно удерживая его построение, следуя за Державиным стих за стихом, внося лишь незначительные изменения, Пушкин бесконечно углубляет содержание своего образца [18].

Пушкин знал, что делал, когда, подводя итог своего поэтического пути, избрал для этого, в качестве формы, парафразу соответствующего произведения Державина. Медлительная эпопея личной жизни Державина уже как-то предвосхищает стремительно разыгравшуюся трагедию пушкинской судьбы. Первый был признанным российским Пиндаром, вторый, Овидий при одном Цезаре, искренно стремился к тому, чтобы явиться Горацием при его преемнике. Раньше Пушкина, Державин мечтал о благодетельной роли певца, приближенного к престолу, старался напоминать сильным мира о «святой добродетели» и священной «справедливости» (постоянные его выражения), о Всевышнем, судящем царей, как своих рабов; был, как поэт, таким же бельмом на глазу «вельмож», каким он был в качестве сенатора и генерал-прокурора; пребывал хронически в том фальшивом положении, в которое попал при Николае Пушкин; подобно Пушкину, познакомился (при Павле) с приятностями высочайшей цензуры и, подобно Пушкину, был вынужден убедиться в неосуществимости своей попытки при помощи «лиры» облагородить суровую и бездушную русскую государственность. Его борьба за свои права божественного избранника и просто за свое достоинство человека трогательна. Его падения – редки и несущественны, – и он искупил их прямодушием, с каким он сознавался в них [19]. Он писал оды Зубову и Павлу Петровичу – Пушкин не «пел»

Бенкендорфа, да последнего бы никакая ода не проняла; но после расправы с декабристами, убоявшись быть заподозренным в неблагодарности, которая «хуже либерализма», он все-же выразил «надежду славы и добра» и уверил – старался и себя уверить, – что глядит вперед без боязни. В этом «державинском» положении он не случайно вспомнил о своем предшественнике, когда доказывал «друзьям», что он не льстец и что он слагает царю свободные хвалы: языком сердца говорю – повторил он стих из «Лебедя».

Своей деятельности гражданина Державин не отделял от своего поэтического подвига. В первой ему рано пришлось разочароваться:

Что обо мне расскажет слава,

Характеристики

Список файлов сочинения