72220-1 (639513), страница 7
Текст из файла (страница 7)
Смерть Базарова, принятая им столь стойко, тем не менее подчеркивает духовное крушение героя. Перед смертью он обращен к Одинцовой ("Это по-царски… цари тоже посещают умирающих", 364), но одни из последних его слов – об отце и матери: "Не разуверяйте старика. И мать приласкайте. Ведь таких людей, как они, в вашем большом свете днем с огнем не сыскать" (364). Хотя, конечно, большой свет тут совершенно ни при чем. Смерть Базарова, как ни странно, сближает его с Аркадием: оба героя возвращены в лоно дома и окружены близкими. Супруги, затем отцы и дети – это единственно подлинное человеческое окружение для тургеневских героев. Судьба возвращает Базарова в родительский дом, но бессемейность и бездетность героя (Базарову уж вполне пристало бы быть самому отцом), по Тургеневу, служат наиболее суровой его оценкой. Базаров возвращен лишь для смерти, а Аркадий – для жизни в родительском доме.
Заглавие романа в духе нашей темы можно прочитать символически: вначале оно означает "отцы против детей" или "дети против отцов", но постепенно смысл все более сосредотачивается в соединительном союзе: отцы и дети означает отцы вместе с детьми. Отцы и дети для Тургенева едины перед лицом бытия: Бога, жизни и смерти. Достоинство героя – верно осознать метафизику простых человеческих связей и не отдаваться напускным мировоззрениям, тешащим сатанинское самолюбие (ср.: "Ведь я гигант! Я нужен России" и тут же – "Нет, видно не нужен"; не гигант, а "умирающая лампада" - таков итог разрушения связи отцов и детей).
Итак, Тургенев возвращает тему отцов и детей в традиционное, гармоническое русло. Насколько уместно называть гармоническое решение именно традиционным? Ведь гораздо заметнее и шире тема представлена через резкие конфликты? Когда мы говорим о традиционном решении, имеется в виду содержание идеала в отношении отцов и детей. Этот идеал действительно остается традиционно неизменным, даже там, где событийно, сугубо тематически господствует линия Урана.
Тургенев отказался от более привлекательной, но ложной конфликтности в этой теме и показал преодоление конфликтов, что отнюдь не выглядит легким или по-маниловски слащавым. Наоборот, к обретению простоты и естественности ведет тернистый путь жизненного опыта, требующий и духовного напряжения, и полноты жизненных впечатлений. Удел Базаровых - конфликтовать с отцами и уйти из жизни, не оставив следа. Тургенев отдает должное и обретшим истину, и искренне заблуждающимся, презирая лишь всяческую профанацию жизни, кривляние Кукшиных и Ситниковых, омертвение Павла Кирсанова, которые показаны вообще вне темы отцовства (сыновность Ситникова показана исключительно сатирически).
Литература 60-х годов развивается под знаком преодоления всего наносного - опрощения. Критическая сторона реализма будет связана с преодолением социально-исторических конфликтов ради достижения гармонии личности, что отразится и в нашей теме. Попробуем предложить тезис гармонии в отношении отцов и детей.
Здесь есть своя доля суверенности, обособленности этих отношений по сравнению с остальными связями человека в мире. Но это не замкнутость и неподсудность. Эти отношения скорее явятся синтезом, моделью отношений человека к миру. Здесь наиболее конкретно и жизненно воплощается христианская мораль, заповеди возлюби, не убий, относись к ближнему как к самому себе, не укради и другие в первую очередь проверяются в теме отцов и детей. Это требует и признания свободы личности, отцовский авторитет требуется подтверждать, а не навязывать. С другой стороны, возрастает и ощущение фамильной, генетической памяти, породы, как будет сказано толстовским героем. Порода не обременяет героя и выражает, как и нация, множественность подходов к поискам истины
Так, у И.А.Гончарова оправдание Обломова будет идти от финала романа – от его отцовства. Каким бы ни воспитал его сына Штольц после смерти главного героя, это будет обломовское продолжение, поскольку такова, по Гончарову, логика отцовства: сын продолжает своего отца, и это будет видно как в Обломове, так и в Штольце, и даже в Тарантьеве. Коснемся для примера этого последнего героя: "отец его, провинциальный подьячий старого времени, передал было и сыну в наследство искусство и опытность хождения по чужим делам"; с детства Тарантьев присутствовал на всех пирушках отца, вслушивался в отцовские рассказы, сам стал его повторением , цитирует отцовские наставления: "Недаром мой отец советовал беречься этих немцев, а уж он ли не знал всяких людей на своем веку" (3, 55).
Второстепенный герой здесь отражает авторскую линию в изображении генезиса свойств личности. Все мироощущение главного героя вынесено им не из университета, а из родового поместия, где он прежде всего осознает себя как сын барина: "Норма жизни была готова и преподана им родителями, а те приняли ее тоже готовую от дедушки, а тот от прадедушки, с заветом блюсти ее целость и неприкосновенность, как огонь Весты" (3, 126). Конечно, Гончаров в духе своего времени многое связывает с влияниями среды, общества, где воспитывается, а точнее – просто обитает человек, особенно ребенок, однако силен и фамильный генотип: Обломов и в Петербурге сумел повторить своего отца, вечно сидящего праздно у окна и лишь наблюдающего жизнь (см. "Сон Обломова"). Родовые впечатления сильны настолько, что и в совершенно иной обстановке – на службе – Илье Ильичу все казалось, что отец где-то рядом, только теперь это его начальник: "О начальнике он слыхал у себя дома, что это отец подчиненных.., который только и дышит тем, как бы за дело или не за дело награждать своих подчиненных и заботиться не только об их нуждах, но и удовольствиях" (3, 59), в чем ему и пришлось горько разувериться.
Вот и Штольц тоже продолжает в себе своего отца-бюргера, воспитавшего его в постоянной деятельности, самостоятельности, но – и с приземленной душой. Отцовский ген может быть скрыт весьма тщательно, однако он обнаруживается там, где от Штольца требуется нечто большее, чем одна его деловитость, - в семье. Ольга недаром, хотя и в шутку, называет его "старым немецким париком" (3, 467), ведь столь внешне насыщенная и привлекательная жизнь Штольца ведет ее к духовному оскудению ("Куда же идти? Некуда! Дальше нет дороги", 469). Здесь Ольга отчасти повторит мать молодого Штольца, которая быстро разочаровалась в своем деловитом муже-немце и мечтала о том, чтобы сын не повторил отца, - тщетно мечтала. Кредо Штольца – вполне бюргерское, мещанское: "Мы не Титаны с тобой, мы не пойдем с Манфредами и Фаустами на дерзкую борьбу с мятежными вопросами… Склоним головы и смиренно переждем трудную минуту, и потом опять улыбнется жизнь" (3, 475). И то, что Штольц окажется воспитателем сына Обломова не может внушать наивный оптимизм: от смешения разнородных начал Бог весть какой может произойти симбиоз.
Есть у Гончарова и другая тенденция: сын развивает линию отца, развивает лучшее в отцовском "наследстве". Тарантьеву просто нечего было достойного заимствовать в отцовском поприще. А Обломов и Штольц уже гораздо содержательнее и ярче своих отцов, хотя каждый из них и развит именно в отцовском русле. В Штольце и размах деятельности, и широта знаний, и этическая позиция не сравнимы с делами его отца по масштабам, но и только, сам тип личности остался тем же. Не случайно даже пресловутую деятельность Штольца Гончаров представляет как чисто колонизаторскую – в духе отца, который приехал в Россию, чтобы только иметь достаток, вот и сын его "участвует в какой-то компании, отправляющей товары за границу" (3, 167). Вот и духовные его потребности не столь уж высоки: на все пафосные критические реплики Обломова о современной жизни Штольц только заметит: "У всякого свои интересы. На то жизнь" (3, 179) – совершенно бюргерский ответ.
Обломов же развивает в своем барском состоянии именно духовное начало, он не производитель, не деятель, его дворянская природа позволяет ему целиком сосредоточиться на мысли о своей душе, о Боге. Обломов глубоко религиозен, взыскателен в своих представлениях о человеке, он поэт, он философ, как восклицает в разговоре с ним Штольц. Не этим ли обломовским состоянием жила русская культура золотого века? На долю бездеятельных владельцев обломовок оставалась уже не столько служба государю, сколько одухотворение жизни "трудолюбивого муравейника", как называет автор помещичье хозяйство. И в этом поприще Илья Ильич превосходит своего отца, далеко не обладавшего духовностью сына. Но духовное поприще сына никем не востребовано; барин и помещик, он живет уже за тысячи верст от имения, вся его одухотворяющая крестьян роль осталась в мечтах да на бумаге.
У Гончарова нет никакого оттенка противоборства отца и сына, только преемственность. Но преемственность – это и движение во времени, которое востребует или, наоборот, гасит родовые, отцовские черты личности. Время Штольцев не может быть и временем Обломовых. Духовное богатство Обломова окажется анахронизмом, время игнорирует традиционные духовные ценности, которые сбережет в себе он, как отцовский завет: веру, христианское смирение, чистоту совести, чуткое разделение добра и зла, чувство прекрасного – словом, многие христианские и национальные русские ценности.
"Где же тут человек? Где его целость? Куда он скрылся, как разменялся на всякую мелочь," (3, 179) – горько воскликнет Илья Ильич и будет видеть, как картину рая, вечные воспоминания о детстве, об Обломовке.
Итак, Гончаров представил развитие темы отцов и детей как картину многообразных фамильных судеб, уходя в этой теме и от конфликтных ситуаций, и от идеальных домостроительных отношений: сознательно или нет, но сын все равно несет отпечаток личности отца. Поэтому по-своему оправданно звучит в романе определение обломовщина: понятие, по Гончарову, образовано от родового опыта. Можно продолжить: штольцевщина, тарантьевщина, мухояровщина. Стойкость родового начала выражена в словах Пшеницыной, дважды повторенных в романе: "Здесь родились, век жили, здесь и умереть надо" (397, 503). Герой Гончарова скорее умрет, чем изменит в себе ген отца.
У Достоевского тема отцов и детей присутствует настолько развернуто и противоречиво в "Братьях Карамазовых", "Бесах", "Подростке", "Униженных и оскорбленных", что проследить ее сколько-нибудь полно можно лишь в специальном исследовании. В школьном программном романе "Преступление и наказание" она возникает, пожалуй, косвенно, но для нашего очерка затронуть этот мотив необходимо.
Начнем не с главных персонажей. Фоном эта тема соотнесена со Свидригайловым: "Дети мои остались у тетки; они богаты; а я им лично не надобен. Да и какой я отец!" (6, 301). Эта реплика подчеркивает безжизненность Свидригайлова, его человеческое падение и устремленность к смерти. Заметим и связанный с ним образ отца невесты: здесь звучит определение расслабленный отец (6,501): болен, третий год в параличе. Всякое ослабление отцовства у Достоевского – это причина упадка: жизнь рушится там, где слабеет присутствие отца. Потому и невеста Свидригайлову найдена в ущербной семье.
С другой стороны, даже воспоминания об отце способны поддерживать несчастных героев романа: Катерина Ивановна будет вечно гордиться тем, что она полковничья дочь, но не видится ли корень несчастий ее семьи в том, что она в свое время пренебрегла отцом, выходя замуж? Она сама рвет с отцом – не с тем ли, чтобы образ отца остался для нее постоянным укором, но и последней поддержкой?
Раскольников видит своего покойного отца во сне, причем это будет своего рода предостережением перед задуманным убийством, не говоря уже и о том, что само преступление рождено безотцовщиной: лишенный отцовского попечения, герой в уродливых фантазиях сам себя видит попечителем человечества, оставаясь всего лишь недоучкой-студентом. Такие смещения в психике вполне могут быть связаны с отсутствием отца.
Символично, что во сне отец ведет Родиона за руку: это жест, передающий оттенок покровительства, воспитания. Они идут на кладбище, где любил бывать мальчик и где все исполнено святости: родовые могилы, старинная, любимая им церковь – все пробуждает Бога в душе Раскольникова ("Он каждый раз, как посещал кладбище, религиозно и почтительно крестился над могилкой, кланялся ей и целовал ее", 60). Словом, отец ведет сына по праведному пути, а вокруг – страшный и греховный мир: "Он держит отца за руку и со страхом оглядывается на кабак" (60). Здесь разыгрывается кошмарная сцена убийства лошади, первая символическая аналогия будущего убийства. Уводит от окровавленной лошади – отец. "Папочка! – звучит здесь. – За что они… убили!": это очень важное обращение к отцу, скорее всего, как к возможному защитнику, носителю добра и одновременно силы. И во всей этой сцене важен оттенок именно бессилия отца в картине торжества зла. "Пьяные, шалят, не наше дело, пойдем! – говорит отец. Он обхватывает отца руками, но грудь ему теснит, теснит" (65). Не из-за этого ли бессилия следующим, кто будет вести Раскольникова за руку будет уже сам дьявол: "Как будто его кто-то взял за руку и потянул за собой, неотразимо, слепо, с неестественной силой, без возражений" (77). Сын не может принять в отце всего лишь маленького человека, и в его сознании рождается мечта, как он сам выразился, о роли Наполеона, о роли спасителя, право имеющего.
Отца уже нет у Раскольникова, он сирота, а для героев Достоевского спасительным будет присутствие даже слабого отца. В этом роль Мармеладова для нашей темы. Он несет лишь несчастья своей семье, тем не менее никто из детей не выскажет ему никакого упрека. Даже сам его странный брак с Катериной Ивановной может быть понят не только через мотив "некуда пойти" человеку, но и через необходимость отцовства для трех сирот. Для троих приемных детей он подлинный папаша, за которого все молятся наравне с молитвой за родного отца ("другого папашу"). По Достоевскому, любовь не должна противоречить страданиям, источником которых будет и отец (ср. противоположное решение у Лермонтова). Это именно христианское состояние: любовь не вопреки страданиям, а именно как чувство к ближнему, страданиями очищенное. Поэтому только любовь связывает Мрамеладова и его дочь Соню и его приемных детей.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
