72220-1 (639513), страница 5

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 5)

Обычно, говоря о "Тарасе Бульбе", тщательно обходят изображение "бедных сынов Израиля", в то время как им отведена значительная роль в содержании повести. Здесь показано скрытое могущество и торжество: "Слушайте, жиды! Вы все на свете можете сделать," - обращается к ним Тарас, и ему помогут не спасти, правда, но лишь увидеть сына, провезя буквально замурованным в телеге с кирпичами: символическая картина. В русле нашей темы надо заметить немыслимую сплоченность в еврейской среде, прежде всего – в семьях. Это действительное товарищество, при всем внешнем ничтожестве и показательном уродстве ("Просто страшилище," - скажет Гоголь о мудрейшем Соломоне этого племени). Но нет своего Андрия в этой среде, где ничто не соблазнит пойти против отцов, хотя бы и были дети описаны в самом жалком виде: "Куча жиденков, запачканных, оборванных, с курчавыми волосами, кричала и валялась в грязи". И нет никакого лукавства в клятвах Янкеля, говорящего как о самом тяжком для себя наказании: "Пусть трава порастет на пороге дома моего отца, если я путаю! Пусть всякий наплюет на могилу отца, матери, свекора, и отца отца моего, и отца матери моей". Нельзя не заметить, что тот же Янкель едва ли не рад сообщить Тарасу об измене его сына и ловко оправдает его: "За что же убить? Он перешел по доброй воле. Чем человек виноват? Там ему лучше, туда и перешел", ничуть не обращая эти слова к своим соплеменникам.

Так Гоголь рисует не торжество, а лишь становление православия, со множеством искушений и со своей напряженной героикой.

Вернемся к тому, что основная редакция "Тараса Бульбы" создавалась Гоголем одновременно с "Мертвыми душами". К этой повести надо отнести стержневой мотив поэмы: "ложные пути, в то время как Богом человеку открыт прямой путь, подобный пути, ведущему к великолепной храмине… Всех других путей шире и роскошней он, озаренный солнцем и освещенный всю ночь огнями; но мимо его в глухой темноте текли люди". Было бы неполным представлять ложный путь только в духе проделок Чичикова. Это и героический, но кровавый и безблагодатный путь "Тараса Бульбы". По Гоголю, путь Христа почти непосилен, невозможно уподобиться Христу и в отношениях отцов и детей. Гибель рода за ложно истолкованное христианство – вот расплата за кажущуюся легкость и простоту в обращении сечевиков к Христу: "Что, во Христа веруешь? – Верую! – И в Троицу святую веруешь? – Верую. – И в церковь ходишь? – Хожу! – А ну, перекрестись! – Пришедший крестился. – Ну хорошо, ступай… Этим оканчивалась вся церемония". Церемония настоящей христианской жизни окажется не такой простой. Заметим, что безблагодатное начало отражено не только в козачестве, но и в образе самой церкви. Так, в главе 12 говорится о народном восстании ("поднялась вся нация, ибо переполнилось терпение народа") – это уже не разбой или воинская забава, как представлялось в начале повести (ср.: "Как бы поднять Сечь на отважное предприятие, где бы можно было разгуляться как следует"; или "И Бог и Святое Писание велит бить бусурманов" и др.). И именно в минуту праведного народного гнева "попы в светлых золотых ризах и впереди сам архиерей с крестом в руке, в пастырской митре" останавливают победоносное восстание козаков. Лишь Тарас Бульба, как более других перестрадавший в поисках истины, уже вынесший гибель своих сыновей, не соглашается с призывом церкви, видя в нем скрытый обман, если не предательство. Не случайно это примирение под эгидой церкви будет названо в повести "вероломным поступком", а сам Тарас говорит о корысти миротворцев: "Думаете, купили спокойствие и мир, думаете, пановать станете?.. Не удержите голов своих". Так и происходит.

Главный мотив позднего Гоголя – обман на пути к благой цели, на пути к Богу. Это состояние, повторим, может быть раскрыто как в омертвении душ, в измельчавшей судьбе обывателя, так и в эпоху, насыщенную пафосом героики. В русле нашей темы негероическое время связано и с мотивом бездетности: немыслимо отцовство Поприщиных, Ковалевых, Башмачкиных, Иванов Ивановичей и Иванов Никифоровичей. Подмена жизненных целей бездушными призраками (от символической шинели до обольщения бесовским искусством в "Портрете") оставляет человека словно в затянувшемся детстве, не ведет к душевной зрелости. В "Старосветских помещиках" Афанасий Иванович и Пульхерия Ивановна "никогда не имели детей" и сами уподоблены детям: "На кого оставить вас, кто и присмотрит за вами, когда я умру. Вы как дитя маленькое: нужно, чтобы любило вас то, которое будет ухаживать за вами… Смотри мне, Явдоха, чтобы берегла его, как глаза своего, как свое родное дитя".

В "Мертвых душах" отцовство профанируется Маниловым. Отметим пародийную зеркальность маниловской семьи по сравнению с Бульбой: Алкид и Фемистоклюс Маниловы на фоне Остапа и Андрия поражены дебильностью, Манилов как отец совершенно опустошен по сравнению с Тарасом, да, собственно, и уходит от отцовского попечительства, перепоручив своих сыновей улыбчивому учителю, едва сумевшему внушить детям, что лучший город во Франции – Париж. Бездеятельность вместо борьбы, апатия вместо воинственности, отсутствие всяких признаков веры – это своего рода безотцовщина в маниловском доме.

Ноздрев просто забросил своих двух детей (вновь двух, как у Бульбы) и вообще с презрением относится к семье, имея вечно перед собой более значительные цели (см.: его слова Мижуеву, который хочет уехать домой, к жене: "Ну ее жену к … ! важное в самом деле дело станете делать вместе!"). Выпивка, карты, драки, мошенничество – все для Ноздрева важнее отцовства. На псарне он подлинный "отец среди семейства".

Плюшкин, пережив смерть жены, теряет почти всякий интерес к детям, ожесточается до того, что награждает их отцовскими проклятиями, смерть дочери усугубляет его омертвение. Идеальный семьянин сломлен страданием, но, напомним, что именно Плюшкин должен был возродиться по замыслу "Мертвых душ", и редко пробуждающееся в нем чувство – залог этого возрождения в далеком третьем томе, а пока надо оценить даже и то, как Плюшкин "приласкал обоих внучков и покачал их совершенно таким образом, как будто они ехали на лошадях, кулич и халат взял, но дочери решительно ничего не дал". Тем не менее Гоголь скажет о "неописанной радости" детей от смерти такого отца. Безблагодатное начало проникает во все поры жизни, разрушая как личность, так и все человеческие связи в первом томе "Мертвых душ".

Отцовство, по Гоголю, в высшей степени требовательное и высокое поприще. В замыслах второго тома были семьи генерала Бетрищева, помещика Хлобуева… Улинька Бетрищева – вечный укор своему отцу, бывшему когда-то героем 1812 года, теперь самодуру в духе Троекурова, но Улинька своей глубиной, деятельностью превосходит героиню "Дубровского": "Генерал расхохотался; болезненно застонала Улинька. "Я не понимаю, папа, как ты можешь смеяться!" - сказала она быстро. Гнев отемнил прекрасный лоб ее…". Другой набросок семьи – в Хлобуеве, который сам себе определил приговор "Я уже никуда не гожусь", но при этом думает, что может "заняться воспитанием детей", как самым незамысловатым делом, на что получит отповедь Муразова: "Нет, Семен Семенович, нет! Это всего труднее. Как воспитать тому детей, кто сам себя не воспитал? Детей ведь только можно воспитать примером собственной жизни. А ваша жизнь годится им в пример? Нет, Семен Семенович, отдайте детей мне: вы их испортите. Вас сгубила праздность". Муразов был задуман Гоголем как герой-праведник, в его словах выражен требовательный идеал отцовства, эти слова следует обратить и на образ Тараса Бульбы: в полной ли мере тот был убедительным примером для Андрия? Не во всем может быть приемлема и реплика Муразова, готового воспитать чужих детей в противовес родному отцу. Второй том поэмы был уничтожен из-за умозрительности ряда сюжетов и героев, для самого автора оставшихся неубедительными. Можно отнести это и к решению Муразова.

Наконец, к нашей теме непосредственно относится и Чичиков. Гоголь ведь наделил этого рыцаря копейки каким-то неодолимым желанием иметь семью и потомков. Гоголь иронизирует над этим, скорее всего в духе позиции Муразова: несовершенный отец может быть трагичен, как Бульба, но и смешон, как Хлобуев или Чичиков. "Пропал бы как волдырь на воде без всякого следа, не оставивши потомков, не доставивши будущим детям ни состояния, ни честного имени," - думает Чичиков, счастливо избежав побоев у Ноздрева. Схожая мысль является при любой неприятности, что добавляет комизма: простудившись, "он решился посидеть денька три в комнате, чтобы не прекратилась, Боже сохрани, как-нибудь жизнь без потомков". "Герой наш очень заботился о своих потомках": заметим, о несуществующих потомках, оттого так и ироничен Гоголь. Чичиков все превращает в фикции, смешивает ложь и истину, высокое и низкое, живое и мертвое. Пока его потомки – такая же фикция, как и покупка мертвых душ.

С другой же стороны, замысел возрождения Чичикова в третьем томе – это и путь к отцовству, герой проходит очищение в "горниле несчастий" и будет достоин высокой судьбы. Пока же для Гоголя важно и то, что свойства личности Чичикова во многом предопределены его детством и особенно – отцом. Это обратная сторона гоголевской требовательности к отцовству: порочный отец прямо губителен, по Гоголю.

Чичиковым движет мысль о том, что он словно взял на себя ответственность и принял страдания еще в своем детстве, его же дети не должны повторить чичиковщину и упрекнуть его как отца: "Вот отец скотина не оставил нам никакого состояния!". Отец Чичикова показан в первом томе человеком болезненным, злым и ущемленным, к такому бы по справедливости можно отнести реплику Муразова. Единственный завет беречь копейку – и тот отец не смог сам исполнить, а только передал сыну как самое ценное. Во втором томе Чичиков еще более неприглядно оценит отца: "Отец мне твердил нравоучения, бил, заставлял переписывать с нравственных правил… а сам развратил сиротку, которой был опекуном". Возможно, это и ложь, клевета на отца, но в любом случае память об отце у Чичикова самая мрачная , и он точно несет на себе это родовое проклятие, стараясь не повторить отца, стать иным отцом.

Но, во-первых, заметим, по Гоголю, отцовские гены преодолеваются с большим напряжением, требующим от человека богатырства воли, по определению того же Муразова. Во-вторых, даже Чичиков не обращен к отцу с проклятиями, подобно лермонтовскому герою, или с враждой, как Андрий в "Тарасе Бульбе", хотя здесь все основания для такого выпада. Чичиков более скорбит, чем проклинает, вспоминая отца, и в этом уже отражена сила его характера. Отцовство в любом случае остается для Гоголя самым высоким предназначением. Но, как и на всяком ином поприще, здесь ожидают человека заблуждения и страдания, прежде чем будет открыт истинный путь. Поэтому высокое назначение отцовства отразится и как метафора в призвании помещика быть "некоторого рода отцом среди своих крестьян" (ироническая реплика в отношении Чичикова, но – самое серьезное ее развитие в статье Гоголя "Русский помещик" из книги "Выбранные места…"). Наоборот, уродливое, слепое отцовство изобразит Гоголь в притче о Кифе Мокиевиче и Мокии Кифовиче в концовке первого тома "Мертвых душ".

Итак, Гоголь безусловно верит в истинность идеала отцовства, данного в христианской заповеди, но показывает, сколь тернистый ведет к нему путь. Отношения отцов и детей не суверенны, неподсудны, а открыты суду христианской нравственности, что требует от человека величайшего совершенства. В то же время отцу принадлежит почти магическая власть над сыном, словно по праву первородства (ср.: "Я тебя породил, я тебя и убью" у Тараса Бульбы), это и налагает на отца большую меру ответственности. Пушкинская сыновность сопряжена здесь с нравственной требовательностью.

И мы вновь видим, что идиллия в теме отцов и детей, внешне столь естественная и желанная, так и не воссоздана в литературе. Отцы и дети - одна из самых трагических тем русской классики.

Если позитивное решение не достижимо по духу современности, то не будет ли спасительным обращение к патриархальным ценностям, возможна ли идеальная жизнь по "Домострою"? Гоголевское козачество показано вообще вне семейного уклада, христианский идеал дома не ведом сечевикам. Писателем, который в 19 столетии обратится к "Домострою" станетА.Н.Островский, его герой воскликнет: "Вот книга-то! Вся жизнь как на ладони" (пьеса "Комик 17-го столетия").

В центре двух произведений Островского, обычно изучаемых в школе, - "Грозе" и "Бесприданнице" - тема семейная. По-своему символично в этих пьесах уже и то, что главами семей изображены женщины, Кабанова и Огудалова. Патриархальное начало разрушено уже в этом. Кабанова и Огудалова – матери совершенно разные, временной промежуток в двадцать лет, лежащий между пьесами многое определил: видно, что постепенно мужчина перестает воспринимать семью как свое главное жизненное поприще, за которое он ответственен перед Богом. Дикого и Тихона что-то тянет вон из дома; Борис Дикой, Тихон, Кулигин плохо представляются в роли отцов семейств. Кроме разврата, ничего не принесут в семью герои "Бесприданницы", всякое родовое начало для них лишь обуза, цепи по выражению Паратова, их вообще тянет подальше не только из дома, но и из отечества, всех их взманил Париж (несчастливый для русской литературы город, символ самых идиотских устремлений: тут вспоминаются вечные французы из "Горя от ума", Фемистоклюс Манилов, тургеневская Кукшина, словом, "Пустите Дуньку в Париж!", как говорится в пьесе К.Тренева), для бедняков у Островского есть свой Париж – известный трактир, куда может отправиться другой герой "Бесприданницы" - сэр Робинзон: хотя он и говорит, что он "человек семейный" и должен быть ближе к дому, в это верится с трудом: какой отец из Робинзона? Старинный уклад жизни разрушен настолько, что стал предметом шуток, и наиболее низкий герой – Вожеватов – по-шутовски скажет, что самое патриархальное воспитание получил.

Кабанова и Дикой в "Грозе" подчеркнуто патриархальны, но это лишь внешнее впечатление: их самодурство ничего общего не имеет с "Домостроем". Кабанова воскликнет: "Али, по-вашему, закон ничего не значит?", но на деле уже нет никакого закона, домом правит лишь сила. Напомним, "Домострой" представляет собой наставление отца к сыну, вступающему в брак, после чего тот становится сам главой семьи и отвечает перед Богом за себя и домочадцев. Сын Кабановой давно должен был бы получить это предусмотренное законом право, а по сути – ответственность, но мать не выпускает его из-под своей опеки, тем самым не выполняя закон "Домостроя" и разрушая семью Тихона.

Дикой в своей семье – воин, семья держится лишь страхом и принуждением, а не любовью и мудростью. Дикой не просто противоречит духу "Домостроя", но и нарушает конкретные его заповеди, что, видимо, сознательно выписано автором. "Домострой" простыми и мудрыми словами запрещает брань и сквернословие – Дикой первый ругатель в городе; осуждает злобу, ярость, но это суть Дикого; осуждает пьянство, а Дикой и Тихон – известные пьяницы; требует производить честный расчет с работниками, "без волокиды платеж" - Дикой никогда вовремя и точно не расплачивается. Так что первыми нарушителями патриархального уклада в "Грозе" окажутся представители темного царства, отождествлять которых с "Домостроем" совершенно безосновательно. От своего самодурства они же первые и страдают: Кабанова постоянно омрачена предчувствием катастрофы, ей грезятся "последние времена" (заметим, что предчувствия в пьесах Островского часто точны и оправданны: так, уже в начале пьесы Кабанова ощущает скорую измену Катерины – "Хоть любовника заводи! А!", "Мать чего глазами не увидит, так у нее сердце вещун"). Дикой мучится от своего беззакония так, что порой на коленях, прилюдно просит у обиженного им работника прощения; он мучится от своего одиночества среди им же угнетенных людей и идет к Кабановой как к равной себе: она его одернет и отчитает, но только равная его "разговорить может", по его словам. В своем же доме он воин, а не отец и становится всем чужой.

Домостроительный уклад разрушен роковым, по Островскому, самодурством, доля которого есть в каждом герое "Грозы", не исключая и Катерины. Для нашей темы показательно, что это и картина безотцовщины, Тихону и Катерине не дано детей: "Ах, какая скука! Хоть бы дети чьи-нибудь! Эко горе! Деток–то нет у меня: все бы я сидела с ними да забавляла их, люблю очень с детьми разговаривать – ангелы ведь это". Катерина скорее разговаривает не с ангелами, а с бесами: она постоянно видит дьявола во сне, что для религиозного писателя, каким был Островский, едва ли не самая отчетливая авторская оценка своей героини: дьявол ведет ее за руку, как потом будет сказано о Раскольникове: в жажде своеволия, а не закона и благодати Катерина оказывается в подчинении самого дьявола ("Знаешь ли ты, меня нынче ночью опять враг смущал", "Ночью кто-то ласково говорит со мной, словно голубь воркует… Уж не снятся мне райские деревья", "Мне лукавый в уши шепчет, да все про дела такие нехорошие"). Уклад жизни без должной роли отца рушится, по Островскому, не частями, а весь до основания – до смерти. Подлинного отца просто нет ни в "Грозе", ни в "Бесприданнице".

Характеристики

Список файлов сочинения