72220-1 (639513), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Но сравним: уже нет мысли о смерти отца (в отличие от "Скупого рыцаря"), скорее Маша становится защитницей Троекурова от мести Владимира – от неизбежной смерти. Пушкин не противопоставляет преданность отцу свободе личности, скорее речь идет о взаимной ответственности отцов и детей, а другими словами – о гармонии в этих связях: и преданность, и свобода, даже более того – именно свобода усугубляет преданность. Всякое нарушение гармонии отношений в пользу своего Я – со стороны отцов или со стороны детей – явится источником трагедии. По смыслу этого романа скорее простительна некоторая отстраненность в отношении сына у Дубровского, чем непреклонное желание произвольно руководить дочерью у Троекурова. Заметим, произвол показан даже и в том, что Троекуров может по своему желанию признавать или не признавать своих детей: гарем в его имении постоянно приносит ему потомков, "множество босых ребятишек, как две капли воды похожих на Кирила Петровича, бегали под его окнами и считались дворовыми", и лишь сын от m-lle Мими был им признан. Свобода для Пушкина не есть произвол, но это истина и гармония в человеческих отношениях (ср.: "Я говорил пред хладною толпой Языком истины свободной", "Учуся в истине блаженство находить, Свободною душой закон боготворить"). Беззаконие – в обширном смысле этого слова – это разрушение гармонии, не сулящее ничего доброго и в отношениях отцов и детей. Но и здесь преданность – сильнее, поэтому Маша спасает от смерти и отца, и затем только обвенчанного с нею старика-князя. Пушкин словно сам учится у своих героев этой преданности и смирению.
Позднейшее прозаическое произведение Пушкина уже самим названием обращает нас к теме отцов и детей – "Капитанская дочка", а первое слово этой повести – слово отец…
Отец Петра Гринева больше проводил времени за чтением "Придворного календаря", чем за воспитанием сына. С этой стороны детство Петра мало чем отличается от детства Митрофанушки из "Недоросля". Батюшка едва ли не забыл возраст сына, очевидно, более задумываясь о своих бывших сослуживцах, чем о нем: "Вдруг он оборотился к матушке: "Авдотья Васильевна, а сколько лет Петруше?". Но обращение к сыну никогда не будет у него иметь оттенок злобы или произвола. Не стремясь к мелочной опеке, он в сущности доверяет сыну, который должен стать личностью, в понимании отца – настоящим солдатом: "Да будет солдат, а не шамотон". Важно и ответное доверие сына: Петр Гринев без сомнения принимает волю отца, не подозревая в ней ничего, себе враждебного, хотя ему и приходится расстаться со своими проказами и мечтами о легкой гвардейской службе.
Поэтому первое решение темы – непоколебимое единство отца и сына, без мелочных упреков: эта связь выше того, что "отец им не занимался". Пушкин дает во сне молодого Гринева мотив искушения, когда мать велит тому идти под благословение "мужика с черною бородою" (Пугачева): "Это не батюшка. И к какой мне стати просить благословения у мужика? – Все равно, Петруша, это твой посаженный отец". Неясно, чем объяснить это побуждение матери, но Гринев не примет подмены ни в символическом сне, ни наяву – не желая кланяться Пугачеву как государю, отцу: преданность подлинному отцу выше любого сиюминутного блага. Пугачев не станет посаженным отцом на свадьбе Гринева, не заменит отца как новый наставник жизни, сулящий больше, чем отец подлинный. Несмотря на соблазны и угрозы, Гринев останется верен дворянскому долгу и присяге, а тем самым – и своему отцу.
Другое искушение едва преодолевает Гринев. Любовь к Маше Мироновой противопоставлена сыновней верности: Петр решает вступить в брак без благословения отца (ср., с какой легкостью готов и здесь благословить его мнимый отец – Пугачев). Это переломный момент повести, и здесь решающая роль отведена Маше: она олицетворяет чистоту и законность в судьбе Гринева. Абсолютно покорная своим родителям, Маша отказыавется от брака с Гриневым без благословения – при всей видимой несправедливости отцовского ответа на письмо Петра ("Жестокие выражения, на которые батюшка не поскупился, глубоко оскорбили меня. Пренебрежение, с которым он упоминал о Марье Ивановне, казалось мне столь же непристойным, как и несправедливым"). Воля и самоотверженность говорят здесь не только о характере Маши, но – и в этом смысл эпизода – о характере отношений отца и сына: установленный законный порядок сильнее желаний и даже самой справедливости. Человек, следующий закону, приобретает больше, чем радость жизни, - силу и словно благодарность судьбы.
В этом значение образа капитанской дочки, и не здесь ли разгадка тому, чему удивлялась Марина Цветаева: Маша едва ли не тремя годами старше Петра Гринева, именно старше, а не умнее, развитее или обаятельнее (ср. с "барышней-крестьянкой"). Она олицетворяет мудрость и метафизику, казалось бы, столь сковывающих личность устарелых нравственных заповедей. Она никак не "пустое место", как выразилась поэтесса. Ложный отец Пугачев и подлинная дочь Маша Миронова – вот две точки притяжения для подвижного характера Гринева.
Не этой ли ложностью объясняется и столь загадочное для Цветаевой преображение Пугачева в "Капитанской дочке" по сравнению с "Историей Пугачевского бунта", где он выписан совершенным злодеем: в повести ему отведена роль лукавого соблазнителя , здесь он должен быть привлекателен, но и вести к гибели. Это обольщение, которому трудно не поддаться, иначе и его вознесение в герои восстания останется непонятным, не говоря уже о роли в человеческих судьбах. Ведь дьявол приходит именно под личиной блага: "Злые люди будут преуспевать во зле, вводя в заблуждения и заблуждаясь" (2 Тим., 3, 13); "Сам сатана приобретает вид Ангела света" (2 Кор., 11, 14). Пугачев, согласно евангельской притче, "волк в овечьей шкуре" (Мф., 7,15), в этом смысл овчинного тулупа, пожалованного Пугачевым "с своего плеча". Привлекательность Пугачева не должна обольстить героев повести и ее читателей, что разъясняется именно в христианском контексте.
Для верующего человека нет слов, мудрее слов Маши Мироновой: "Буди во всем воля Господня! Бог лучше нашего знает, что нам надобно". Оценим этот мотив изнутри творчества Пушкина. Год создания "Капитанской дочки" - 1836 – символическое завещание поэта, последний год его творчества. И понять образ Маши в повести 1836 года надо в единстве с такими стихами, как "Молитва", "Отцы пустынники…", "Мирская власть", "Как с древа сорвался предатель ученик". Здесь же – отклик знаменитого стиха "Веленью Божию, о муза, будь послушна": послушание – удел Маши, этой музы Петра Гринева (вспомним его песенку). По Пушкину, в послушании и верности человек обретает благо, иначе кажется необязательным ключевой эпизод "Капитанской дочки" - отъезд к родителям Гринева, несмотря на то, что "известное неблагорасположение отца моего ее пугало". Но Гринев теперь уверен в отце: тот "почтет за счастье и вменит себе в обязанность принять дочь заслуженного воина", он это знает наверняка, как сказано в Евангелии: "Отца не знает никто, кроме Сына, и кому Сын хочет открыть" (Мф., 11,27).
Уверенность в отце в конце концов станет залогом спасения Гринева, сюжет повести весь зависит от этого эпизода: Маша принята родителями Петра, спасена, а потом и сама спасает Гринева: спасает сына для отца. Наивность в описании дома Гриневых контрастна по сравнению с мудростью, заложенной в значении этого эпизода: "Моя любовь уже не казалась батюшке пустою блажью; а матушка только того и желала, чтоб ее Петруша женился на милой капитанской дочке". "Вскоре потом Петр Андреевич женился на Марье Ивановне. Потомство их благоденствует" - так, не боясь мелодраматического эффекта, заканчивает повесть об отцах и детях Пушкин, повесть, входящую в завещание поэта – творчество 1836 года.
Пушкин, друг парадоксов, не колеблясь, дает художественную картину, не опровергающую, а подтверждающую житейскую и христианскую истину: дети и отцы поистине едины, их связь лишена лжи и подозрений, хотя не лишена и противоречий. Отец ждет от сына не слепой покорности, а именно воплощения полноценной личности, и не троекуровская власть, а свобода является залогом прочной связи отцов и детей, залогом гармонии. И в чем нельзя не согласиться с М.И.Цветаевой, так это в реплике: "Пушкин. Пруст. Два памятника сыновности" (15, 356). Итак, Пушкин – памятник сыновности (добавим: что бы там ни говорили конфликтные эпизоды его биографии).
"Тогда я бросил дикие проклятья /На моего отца и мать, на всех людей" (7,1, 139); "Ах, я свет возненавидел /И безжалостных людей … Деве смех тоска милого,/ Для детей тиран отец" (7, 123); "Сын боготворит, что проклинал отец" (7, 192); "У отца ты ключи украдешь" (7, 51); "Богаты мы …/ Ошибками отцов и поздним их умом" (7, 32): эти строки – совсем иная стихия, это Лермонтов, с его "насмешкой горькою обманутого сына над промотавшимся отцом" (7, 33). Демоническая жажда бури, страсть к конфликтам, упоение в осуждении ближнего вносят, казалось, непреодолимый разлад в решение нашей темы. Внешне любой конфликт более привлекателен, но по сути укоризны и проклятия отцу простоваты настолько, что не нуждаются в особой оценке: отрицание всегда проще утверждения, хотя и это тоже своего рода философия.
Отметим вначале, что в отличие от Пушкина для Лермонтова нет такой непременной суверенности в отношениях отца и детей, скорее это общий ряд проклятий, обращенных на всех людей. Обращение к людям предельно негативно, а отец и мать просто не составляют исключения: "Зачем так рано, так ужасно/ Я должен был узнать людей" (7, 140), "Я выше и похвал, и славы, и людей" (7, 120), "И не умею жить среди людей" (7, 269), "Но только дальше, дальше от людей" (7, 251), "Не для людей я жил на свете" (7, 293), "Людей известно вероломство" (7, 265), "Он не был создан для людей" (7, 161), "Чтоб не вспомнил я людей и муки" (7, 190), "И людям руку жму охотно, хоть презираю их притом" (7, 281), "И люди с злобой ядовитой осудят жизнь мою" (7, 199), "Нередко люди и бранили, и мучили меня" (7, 180)… Мы специально дали два длинных ряда цитат из разных стихотворений Лермонтова, чтобы показать устойчивость мотива: враждебность к людям и враждебность к отцу составляют синонимические ряды.
Сыновность Пушкина начинается именно с представления о том, что отношения между отцами и детьми – отношения особые и не могут судиться по меркам внесемейных норм. У Лермонтова часто именно через семью приходит первое ощущение общего зла в людях. Характер героя поэмы "Сашка" (1839) до конца предопределен ненавистью к отцу: "Умел он помнить, кто его обидел,/ И потому отца возненавидел" (7, 2, 94). Здесь отец – слабое, но жестокое и нелепое существо, сам обманут в браке, блудлив и безразличен к внебрачным детям ("Детей вне брака прижитых /… Раскидывал по свету, где случится", 91). В восприятии Сашки отец не столько источник жизни, сколько источник порочности и унижений для сына.
Лермонтов пытается придать роковой оттенок сцене, где столь чисто любимая юношей крепостная девушка на его глазах соблазнена отцом. Вот развязка: отец с рождения сына – его соперник, причем заведомо более сильный, что и вызывает грядущую вражду. Отец – источник унижения и боли, душевной и телесной (постоянно сечет сына, даже в день похорон матери). Мотив поединка, отраженный в "Скупом рыцаре", у Лермонтова становится закономерным развитием отношений отца и сына, причем в заметно сниженном виде: если у Пушкина – рыцарская дуэль, то здесь – просто драка: "Он стал с отцом браниться /… Правдивой мести знаки /Он не щадил, хотя б дошло до драки" (109). Отец отсылает сына на учебу в Москву разве что из страха быть избитым подросшим потомком. Судя по всему, в этом разоблачении автор не видит ничего недостойного: мог бы пушкинский Герцог не остановить поединка отца с сыном, а лишь позлорадствовать? Повествователь "Сашки" выступил именно в такой роли, повествование здесь несет отпечаток авторской позиции.
Есть ли еще в русской литературе автор, столь часто обращающийся к мотиву убийства отца или детей? Это может быть случайное, неумышленное убийство дочери ("Кавказский пленник"), убийство дочери как наказание за свободу, за недозволенную любовь, убийство невероятно жестокое и сознательное, исполненное болезненной мести ("Боярин Орша"), убийство отца сыном, да еще и прелюбодеяние с мачехой ("Поединок"). Враждебность отцов и детей, по Лермонтову, это общечеловеческое чувство, отраженное в разные эпохи, в разных сословиях, у разных наций: эти отношения чреваты убийством и среди русских, и на Кавказе, и в Европе (драма "Испанцы"). Есть, правда, одно исключение, ведь свойственный Лермонтову романтический пафос всегда предполагает некую исключительность как противовес обыденности. Если в обыденности – низкая вражда, то исключительное должно отразить противоположные черты: не вражда, а единство, не низкий, а героический пафос.
Такова у Лермонтова еврейская семья, живущая самой прочной связью отцов и детей. Это те же "Испанцы", где обретение сына для Моисея – высший смысл жизни, ради которого он теряет все – состояние и даже саму свою жизнь. Дочь Моисея Ноэми – олицетворение верности отцу и судьбам еврейского рода. Здесь отец, если и жесток, то уж никак не слаб или ничтожен, как в "Сашке". Даже убийство дочери в "Балладе" ("Куда так проворно, жидовка младая") – это поступок высокой трагичности: отец убивает дочь следуя закону Моисея, наказывая за измену своей нации, тем самым только подтверждая незыблемость еврейской семьи. Отец здесь не тиран, не враг или соперник, а судья.
В какой-то степени это говорит о том, что идеал отношений отцов и детей, по Лермонтову, все же в единстве. Может быть, этот идеал выражен в еврейской истории именно для контраста между обыденной низкой истиной отношений и поучительным примером: еврей для Лермонтова несет отпечаток неправедных гонений, безвинных страданий, незаслуженных унижений – и, как ни странно, отождествлен в этом с лирическим героем: "Теперь не смейте презирать евреев" (7,3,222), "Гонимый всеми, презираем,/ Наш род скитается по свету…/ Но час придет, когда и мы восстанем!" (196), "Что сделал мой отец сим кровожадным христианам?", "Прошу тебя, подумай,/ Что я твоя сестра, что тот еврей – отец твой" (200). Эти реплики соотносимы с лермонтовским лирическим героем.
Горцы Кавказа тоже близки к этой роли, поэтому в "Ауле Бестунджи" будет звучать такой мотив: "Отец мой был великий воин…/ Я дочь его и честь его храню" (7,2,329). Но полного единства отцов и детей здесь уже не будет, и разрушительная роль окажется связанной с присутствием иноплеменника и иноверца – русского. Черкешенка из "Кавказского пленника" в тайной любви к русскому идет против отца и гибнет от его выстрела (но пока это еще случайное убийство); Зара из "Измаил-Бея" тоже настроена против отца; Леила в "Хаджи-Абреке" равнодушна к страданиям отца: "Отечества для сердца нет"(412).
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
