70583-1 (639378), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Говоря о родителях, и особенно о матери Иешуа, нельзя не упомянуть еще один важнейший момент, а именно - подчеркнутое исключение из "ершалаимских сцен" какого-либо женственного элемента. Для русского читателя, имевшего определенные стереотипы восприятия библейских тем, обусловленные традицией и, без сомнения, учтенные Булгаковым, Христос немыслим без Богоматери. Прав был Г. Федотов, утверждая, что "и собственно Голгофа в народном сознании дана сквозь страдания Богоматери, которая является, таким образом, главным лицом Господних Страстей" [36]. Иными словами, Страсти Христовы без Матери Скорбящей не воспринимаются как подлинные. Скорбь Богоматери, плач "дщерей иерусалимских", следующих за процессией на Голгофу - все это вылилось в одно упоминание о стонах задавленных в толпе женщин перед тем, как Пилат собирается огласить приговор [37].
2. "Старенький и разорванный голубой хитон" Иешуа - довольно странное и нелепое одеяние, если учесть, что у древних греков хитон был родом нижнего белья, в котором не было принято появляться на людях.
Действительно, у известного специалиста по истории костюма Ф. Буше можно найти подтверждение этому: "Короткая, подпоясанная туника, или хитон, являлся, по сути дела, нижним бельем (undergarment) с подшитым краем" [38]. Для древних иудеев, которые считали все "эллинское" синонимом "языческого", одеваться на ненавистный эллинский манер было бы равносильно осквернению. Что же касается сирийцев, то учитывая мощное воздействие эллинистической цивилизации на сирийскую культуру, можно предположить, что будь Иешуа эллинизированным сирийцем, он мог бы носить греческую одежду (если не принимать при этом во внимание, что одет он в одно исподнее и не вникать в судьбу его верхнего одеяния). Но и в этом случае подобная одежда была бы всего лишь знаком "эллинского" образа жизни и "эллинской" образованности, к которой не причастен Иешуа: ведь "греческих книг" он не знает (гл. 2, с. 26), хотя Пилат и определяет его для себя как философа [39]. Собственно, хитон Иешуа - это антиодежда, одна из форм и принадлежностей смехового поведения, по своему семантическому статусу близкая к обнажению [40]. Итак, внешний вид Иешуа столь же сомнителен, сколь и его происхождение.
Не только внешняя часть жизни Иешуа, но и его убеждения, высказываемые им мысли вызывают многочисленные вопросы. Прежде всего, это касается отношения к людям:
3.1. Иешуа либо не понимает, что Иуда подстроил ему "юридическую ловушку" [41], либо лжет, притворяясь непонимающим.
Если он не понимает подлинной сути организованной Иудой встречи, то тогда его откровенность преступна по отношению к человеку, которого он считает "добрым и любознательным"; если же он все понимает, то тогда его слова и сама его кротость в этой ситуации - лживы.
3.2. Столь же неосторожны откровения Иешуа о Левии Матвее. Сборщик податей - государственная должность, поэтому выбрасывание на дорогу казенных денег могло обернуться серьезными неприятностями для "обратившегося" мытаря.
3.3. В конце сцены допроса (гл. 2, с. 30) Иешуа пытается сам спровоцировать Пилата на совершение должностного преступления: "А ты бы меня отпустил, игемон...".
3.4. Иешуа абсолютно неразборчив, а точнее, как-то странно избирателен в том, кого называть"добрыми людьми". В их число входят, по словам Пилата, "Марк Крысобой, холодный и убежденный палач", люди, которые били Иешуа за его проповеди, "разбойники Дисмас и Гестас, убившие со своими присными четырех солдат" и "грязный предатель Иуда" (гл. 2, с. 29).
4. Иешуа противопоставляет истину вере: "Я, игемон, говорил о том, что рухнет храм старой веры и создастся новый храм истины" (гл. 2, с. 24).
Такое противопоставление веры и истины по меньшей мере странно, если учесть, что для верующего истина как раз и заключается в вере, и между ними не может быть противоречия. Уместно также будет вспомнить, что сам Христос не собирался отменять закон [42], а его первые последователи не имели намерения " "основывать" новую религию, а себя самих считали наиболее верными из иудеев, сумевшими узнать и признать Мессию, когда он наконец явился" [43]. Видимо, не случайно Пилат еще раз задает вопрос о том, настанет ли "царство истины", именно после перечисления "добрых людей", к которым тяготеет Иешуа. Гневная реакция на убежденный положительный ответ Иешуа (" "Оно никогда не настанет!" - вдруг закричал Пилат таким страшным голосом, что Иешуа отшатнулся" - гл. 2, с. 30), а также соотнесение "ершалаимских сцен" с "московской реальностью" романа, где уже пожинаются обильные плоды применения на практике "единственно верной" квазирелигиозной доктрины, заставляет предположить, что царство истины, противопоставленной вере, должно быть царством "добрых людей", подобных Иуде, Марку-Крысобою и прочим.
5. "Эти добрые люди... ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время" (гл. 2, с. 23). Если принять точку зрения, что Иешуа - это Иисус, тогда непонятно, как он может называть "путаницей" свои слова и свою миссию. Если же он всего лишь душевнобольной бродячий философ, то откуда он может знать, что "путаница" будет продолжаться долгое время?
Путаница, неразбериха - элементы комического представления, смехового действа. Путаница - это то, что замещает истинное положение вещей и что должно неминуемо исчезнуть, когда все станет на свои места, примет упорядоченный вид. "Перевернутость" этого высказывания Иешуа особенно наглядна в сопоставлении со следующим евангельским пассажем: "Небо и земля прейдут, но слова Мои не прейдут" (Мф., гл. 24, ст. 35).
6. Догмат о Воскресении Божества - краеугольный камень христианского вероучения. Иешуа не воскресает. Его явление в финальной сцене романа, в сне Ивана Бездомного (точнее - Ивана Николаевича Понырева), при свете полной луны, менее всего напоминает явление Господа во славе.
Действительно, в эпилоге Иешуа предстает с обезображенным лицом и хриплым голосом, что никак не может соответствовать облику воскресшего Христа, а скорее походит на явление призрака или ходячего мертвеца. Иешуа клянется, что "пошлой казни" не было - "и глаза его почему-то (выделено нами - О.С.) улыбаются". Немедленно приходит на память свидетельство Иоанна Златоуста о том, что Христос никогда не смеялся. Конечно, улыбка, да еще одними глазами - еще не смех, в христианской топике безусловно принадлежащий к сфере "дьявольского". Но авторское "почему-то" в данном случае указывает на отсутствие рациональных причин для подобной улыбки. Сверх того, все это происходит в полнолуние [44], т.е. самый пик разгула нечистой силы в течение месяца, в самое подходящее время для морока и колдовства - и в момент наивысшего ежегодного обострения душевной болезни Ивана Николаевича Понырева, в ежегодно повторяющемся сне, который разыгрывается как спектакль с одними и теми же действующими лицами, с одними и теми же актерами. В этом возвращении - абсолютная безнадежность: хотя Маргарита обещает Ивану, что все у него будет "так, как надо", но сон повторяется из года в год без каких-либо изменений, как не меняется и сама жизнь бывшего поэта.
На основании всех данных, приведенных выше, а также ряда других, не менее интересных соображений, которые мы не имеем возможности привести здесь, Т. Б. Поздняева делает вывод, что "роман Мастера" - не что иное как представление, разыгранное самим Воландом, вдохновлявшим Мастера, "темная мистерия", в основных своих частях являющаяся зеркальным отражением, "перевертышем" христианской пассийной мистерии. Естественно, что Воланд знает все, что происходило в Ершалаиме при Пилате, поскольку он и был главным действующим лицом этой темной мистерии, а Афраний, Иуда, Каифа и прочие "демонические" персонажи - всего лишь его "реплики" (по выражению Б. М. Гаспарова). Но при этом Воланд претендует на истинность именно своей версии, противопоставляя ее евангельской, и тем самым подразумевает, что его герой - все-таки Иисус ("И опять крайне удивились и редактор и поэт, а профессор поманил их обоих к себе, и когда они наклонились к нему, прошептал: "Имейте в виду, что Иисус существовал" " - гл. 1, с. 19). Мимикрируя под Христа, Сатана в действительности представляет Антихриста [45].
Такая трактовка может показаться спорной, тем более, что мы не привели всю систему доказательств Т. Б. Поздняевой, систему, построенную на тексте всего романа, а не только "ершалаимских сцен". Однако такая спорность вполне естественна и связана со спецификой "романа-мифа", (как определил жанр "Мастера и Маргариты" в целом Б. М. Гаспаров) [46]. Но и при том, что для мифа характерен отказ от четкости, исчерпанности, однозначности образа, к Иешуа приложимо определение "обезьяны Христа", фальшивого двойника [47], выступающего в данном случае в качестве лжепророка, имитирующего чудеса Христа (исцеление Пилата), претендующего, однако, через узнаваемое сходство имени и жизненной ситуации (осуждение и казнь) и на сходство сущностное. Даже если, несмотря на выраженный эсхатологизм булгаковского романа [48], определение Иешуа как Антихриста покажется чересчур смелым - прежде всего потому, что в мотивной структуре ММ он соотносится с самим Мастером [49], все равно в этом случае можно обозначить его как недо-Христа (до Христа даже по силе художественного воздействия, не говоря уже о прочем, образ Иешуа "не дотягивает") - персонажа, который через это "недо" приобретает ощутимый привкус "чуждости", поддерживаемый "зеркальностью" смыслового наполнения структурных элементов пассийного канона, представленного в "романе Мастера".
Предварительные выводы, которые можно сделать на основании нашего исследования, таковы. Для создания литературно-апокрифического образа Христа русская культура на разных этапах своего развития предпочитала обращение к одной и той же категории "чужого": "чужой" жанр с первоначально "чужой" же языковой материализацией (СХ), либо жанр-"перевертыш" (ММ), а также сам образ, который или должен был пройти путь вторичной сакрализации (СХ), или сконцентрировать в себе высшую степень "чуждости", вплоть до возможности восприятия его как образа Антихриста. Иными словами, настоящий Христос - всегда сакрализован; внесакральный Христос - всегда хоть немного "не совсем" Христос и поэтому имеет хотя бы небольшой отпечаток "чуждости". Ценностно нейтрального Христа быть не может.
Естественно, выдвинутая гипотеза нуждается в дальнейшей тщательной проверке фактами. И все же есть основания полагать, что рассмотренные нами явления подпадают под некий общий закон функционирования национальной культуры, обозначенный Ю. М. Лотманом и Б. А.Успенским как отсутствие или очень незначительное присутствие в русской культуре "нейтральной аксиологической зоны" [50].
P. S. Упоминание Антихриста в тексте статьи, к сожалению, может повлечь приписывание автору вненаучных целей и побудительных мотивов. Поэтому автор считает необходимым подчеркнуть, что данная статья носит сугубо исследовательский характер и не ставит целью нередкое в наши дни присваивание ярлыков типа "антихристианский роман" на литературный шедевр М. А. Булгакова. Такой подход неприемлем не только для нашего исследования, но и для науки вообще.
Список литературы
1. Настоящая статья представляет результаты многолетнего исследования темы Страстей Христовых в русской литературе и может рассматриваться как непосредственное продолжение статьи: Савельева О. А. Апокрифическая повесть "Страсти Христовы": некоторые вопросы структуры и поэтики // Евангельский текст в русской литературе XVIII - XX вв. Петрозаводск, 1994. С. 76 - 83.
2. Топоров В. Н. Московские люди XVII в. (к злобе дня) // Philologia Slavica (к 70-летию ак. Н. И.Толстого). М.,1993. С. 193.
3. О добровольном мученичестве в XVII в. см.: Плюханова М. Б. О некоторых чертах личностного сознания в России XVII в. // Художественный язык средневековья. М., 1982. С.184 - 200.
4. О структурных особенностях СХ, а также соображения о возможных источниках повести см.: Савельева О. А. Пассийные повести в восточно-славянских литературах. Вопросы текстологии // Христианство и церковь в России феодального периода (материалы). Новосибирск, 1989. С.30 - 44.
5. Булгаков М. А. Избранное. Роман "Мастер и Маргарита". Рассказы. М., "Художественная литература", 1982. С. 26.
В дальнейшем текст романа цитируется по этому изданию с указанием номеров глав и страниц в скобках..
6. "Страсти Христовы". Почаев, без выхода (к. XVIII - нач. XIX в.). Л. 21 - 21 об. Далее текст СХ цитируется по этому изданию с указанием листов.
Текст этого издания представляет редакцию наиболее полную (так называемую Почаевскую), а также и наиболее широко распространенную в читательской среде. Изучение текстологии СХ только начато; некоторые предварительные соображения автора о динамике развития текста памятника см.: Савельева О. А. Апокрифическая повесть "Страсти Христовы"... . С. 81.
7. См.: Маккавейский Н. Археология страданий Господа Иисуса Христа. Киев, 1891. С. 148. Проф. Маккавейский ссылается на свидетельства Евсевия.
8. В старообрядческих рукописях и в печатных изданиях СХ, которые все печатались в старообрядческих типографиях, принято, естественно, написание "Царь Славы".
9. О Первоначальной редакции см.: Савельева О. А. Апокрифическая повесть "Страсти Христовы"... . С.77 - 78.
10. В канонических Евангелиях оба персонажа безымянны. Апокрифическая традиция (прежде всего, Евангелие Никодима) дает разбойникам имена: Гестас и Дисмас (с фонетическими вариациями типа "Гевста", "Дижман" и т.п.) и при этом колеблется, приписывая благоразумие то одному, то другому. Под этими именами разбойники фигурируют и в СХ. Что же касается благочестивого сотника, то его житие, создание которого Н. Петров относит к I - II в., именует сотника Логгином (вар.: Лонгин, Логвин) и помещается в Прологе под 16 октября (Петров Н. О происхождении и составе славяно-русского печатного Пролога (иноземные источники). Киев, 1875. С. 23). Под этим же именем он представлен и в СХ, куда в виде главы включается еще одно независимое произведение - "Рассказ о приходе Марфы и Марии, сестер Лазаревых, в Рим...", в котором все тот же Логгин является центральным персонажем и с помощью доставшейся ему ризы Христовой способствует исцелению и даже (в некоторых списках "Сказания") обращению в христианство императора Тиберия. Текстологическое соотношение жития Логгина и рассказа о нем в СХ предстоит выяснить.
11. "Хриплая бессмысленная (- О.С.) песенка" Гестаса "про виноград" - прекрасная антитеза осмысленности предсмертного выбора "разбойника благоразумного" и его последним словам: "Помяни мя, Господи, егда внидеши в Царствие Твое" (Лука, 23, ст. 42). Упоминание винограда в данном контексте вряд ли случайно: если вспомнить, что Христос говорит о себе: "Я есмь истинная виноградная лоза, а Отец Мой - виноградарь" (Ио., 15, ст. 1), а также: "Ибо сказываю вам, что не буду пить от плода виноградного, доколе не приидет Царствие божие" (Лука, 22, ст. 18), то песенку Гестаса можно рассматривать как кощунственную пародию на молитву евангельского разбойника.
12. Савельева О.А. Апокрифическая повесть "Страсти Христовы..." .
13. Бэлза И.Ф. Генеалогия "Мастера и Маргариты" // Контекст -1978. М., 1978. С.166 - 168.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
