ref-19335 (639070), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

А.С. Пушкин "Пиковая дама".

Или, например, кавалер подводит к другому кавалеру двух дам и называет ему условные понятия, загаданные дамами: цветы, драгоценные камни, птиц и т.п., например: или , После выбора с выбирающим идет танцевать та дама, чьё загаданное слово было выбрано. С оставшейся дамой идет танцевать тот кавалер, кто привёл дам.

Подобную же игру может провести дама с двумя кавалерами.

Дама может решить спор нескольких пригласивших её кавалеров, подбросив свой платок с узелком на одном из углов. Танцевать с ней идет кавалер, поймавший угол платка с узелком.

В перерывах между танцами можно вести беседу, ухаживать за дамами, решать любовные споры и т.п., но помнить о главном предназначении бала, о танцах.

Дамы с 26-28 лет, а мужчины примерно с 35 постепенно переходили в разряд нетанцующих. Они продолжали ездить на балы, участвовали в полонезе (танце-шествии), но в основном смотрели, как танцуют другие.

Пожилые люди или те, кто не любил танцевать, проводили время на балах за карточной игрой. Для этого несколько гостиных в доме отводили специально для игроков в карты. В этих комнатах ставили специальные раскладные ломберные столы для игры.

II. Тема бала в русской классической литературе:

1. Грибоедов "Горе от ума".

В сонную тишину фамусовского дома Чацкий ворвался, как ветер. Но его порывистое дыхание, бурные радости, громкий и неудержимый смех, искренняя нежность и пылкое негодование неуместны здесь.

В доме, где всё построено на притворстве и обмане, где дочь прячет свою влюбленность в Молчалина от отца, а отец свои «шалости» с Лизой от дочери, искренность Чацкого - «незваная гостья». Здесь откровенность под запретом и пылкие признания Чацкого кажутся странными. В доме, где смеренное безмолвие Молчалина почитается добродетелью, красноречие Чацкого выглядит дерзким. В доме, где всё расписано по календарю, порывистость Чацкого сулит лишь неприятные неожиданности.

В обществе, «где тот и славился, чья гнулась шея» , независимость Чацкого делает его «опасным человекам». Раболепие не уживается с вольностью, а Чацкий «властей не признает» - так же как не признает чинов и богатства «копиров отечества », которые «грабительством богаты» , и права их суда над ним.

И потому в доме Фамусова Чацкий встречен холодно и неприязненно, потому его «дичатся, как чужого». Но зачем он здесь? Зачем он терпит холодность и колкость Софьи, поучения и сожаления Фамусова, спесь и остроты Скалозуба? Ведь Чацкий знает, что «к свободной жизни их вражда непримиримая». Он почти предсказывает свою судьбу в монологе II действия:

«Теперь пускай ну один из молодых людей, найдется - враг исканий, не требуя ни места, ни повышенья в чин. В науки он вперит ум, алчущий познаний; или в душе его сам бог возбудит жар к искусствам творческим, высоким и прекрасным, они тотчас: разбой, пожар! И прослывет у них мечтателем! опасным!!» Чацкий превосходно понимает свою несовместимость с миром Фамусовых и Молчалиных. Его афоризмы реже и тверды:«Служить бы рад, прислуживаться тошно»,«Года новы, но предрассудки стары. Порадуйтесь, не истребят ни годы их, ни моды ни пожары».

Эти отточенные реплики Чацкого как бы проводят границы между ним и «веком минувшим», но не отжившим, еще не умершим. Что же заставляет Чацкого самого переступить эту границу, посещать дом, где ему не рады? Любовь к Софьи. Чацкий - человек пылких, но не быстротечных чувств. Уехав влюбленным, он возвращается с чувствами, усиленными разлукой. Его признанья трепетны и стремительны. И он пытается отбросить все очевидные возражения, преграды его любви:

«И день, и ночь по снеговой пустыне спешу к тебе, голову сломя, И как вас нахожу? в каком-то строгом чине! Вот полчаса холодности терплю!... И все-таки я вас без памяти люблю.

(Минутное молчание)

Пожалуйте, ужли слова мои все колки?

И клонятся к чьему-нибудь вреду?

По если так: ум с сердцем не в ладу.»

И здесь Чацкий прав; ум подсказывает ему необходимость разрыва с домом Фамусова, сердце требует любви Софьи.

И потому Чацкий, уже зная, какие требования предъявляет Фамусов к женихам, уже слыша, как Софья защищает Молчалина, уже видя, как волнует Софью падение Молчалина с лошади, все-таки хочет убедиться в обратном.

Однако не только чувства, которые «надежду подают», но и благородный ум Чацкого не может смириться с привязанностью Софьи к Молчалину. Чацкий не может понять, как можно любить ничтожество. Он расспрашипает Софью, стараясь открыть для себя Молчалина заново. А может быть, Молчалин имеет достоинства? Эти последние встречи, продиктованные надеждой, последняя попытка увидеть в людях отвергнутое. И потому эти два диалога так драматичны, так волнующи. Но как трудно Чацкому «осветить лицо» своих собеседников! Так и кажется, что Чацкий пытается, втянуть, их в полосу света, тянувшегося от одной из раскрытых дверей - может быть из дверей Софьи? (ведь она всегда озарена для Чацкого светом воспоминаний). Где уже зажжены свечи, чтобы осветить зеркало, в которое она будет рассматривать себя перед балом. Но Софья, а потом Молчалин ускользают из этой полосы цвета и отступают в сероватую тень сумерек.

Искренняя, грустная и взволнованная интонация Чацкого в диалоге с Софьей сталкивается с ее ироническими холодными словами (и в самой односложности ее ответов холодность, желание уйти от разговора).

Софья:

• Я не искала нас.

• Ах! боже мой! весь свет.

• Есть многие, родные...

• Иные.

Чацкий:

Конечно, не меня искали? Дознаться мне

нельм ли, Хоть и некстати, нужды нет:

Кого вы любите? Кто более вам мил?

Все более меня?

Но почему же Софья от этого резкого отталкивания переходит к откровенности, пусть очень осторожной, но искренней? Ее, вероятно, вынуждает к этому горестный порыв Чацкого:

«И я чего хочу, когда все решено?

Мне в петлю лезть, а ей смешно.»

Тогда-то Софья и отважилась сказать «истины два слова» (не более чем два), сказать, что отталкивает ее от Чацкого, и оказывается, что, прежде всего ей мешает в нем «особенностей бездна», его непохожесть на других. Это признание удивило Чацкого настолько, что он забыл об осторожности:

«Я странен, а не странен кто же? Тот, кто на всех глупцов похож; Молчалин, например...»

И стоило прозвучать, этому имени в устах Чацкого, Софья опять замкнулась, спряталась в сумерки, прервала разговор. Чацкий «держит ее», но чтобы удержать, чтобы узнать истину, ему приходится скрыть свое отношение к Молчалину, сказать себе:

«Раз в жизни притворюсь». И все несуществующие достоинства готов приписать Молчалину Чацкий, всё, кроме одного - искренности и самоотверженной силы чувств:

«Но есть ли в нем там стать,

Те чувства, пылкость та,

Чтоб кроме вас ему мир целый

Казался прах и суета? Чтоб сердца каждое биенье

Любовью ускорялось к вам?»

Чацкий не требует от Софьи ответных чувств, ведь невозможно требовать пылкости любви, он хочет только одного - узнать логику ее поступков, он хочет знать те достоинства, которые заставили ее выбрать Молчалина. И если она сделает это, он откажется, как он говорит, от всего, что теперь в нем заставит замолчать любовь,

Чацкий чувствует пропасть между своими чувствами и понятиями и происходящими на его глазах сближением ничтожного Молчалина с Софьей, И эта пропасть раскалывает его прежний мир, сдвигает и переворачивает все его представления, поэтому он чувствует себя на грани катастрофы. Чацкий первый произносит слова о сумасшествии!

«Но вас он стоит ли? вот вам один вопрос. Чтоб равнодушнее мне понести утрату... Мне дайте убедиться в том...»

Потом

«От сумасшествия могу я остеречься; Пущусь подалее простыть, охолодеть, Не думать о любви...»

Итак, любовь к Софье приводит Чацкого на грань безумия, так как нельзя сохранить одновременно это чувство и весь строй своих представлений о жизни, о человеке. Софья «про себя» в ответ на это искреннее признание Чацкого замечает: «Вот нехотя с ума свела» Однако, желая образумить Чацкого она перечисляет такие достоинства Молчалина, которые заставляют Чацкого сказать: «Шалит, она не лю6ит» . И в самом деле, как Чацкий может в добродетелях числить то, что Молчалин «безмолвием обезоружить Фамусова, «от старичков не ступит за порог.., с ними целый день засядет, рад не рад, играет...»

И в конце разговора поэтому любовь Софьи к Молчалину остается для Чацкого «загадкой» , хотя он понимает, что близость к ней потеряна навсегда и только «воспоминания об том, что невозвратно», его «согреют, оживят... отдохнуть дадут.»

Появление Молчалина заставляет Чацкого раздумывать о том, «какою ворожбою умел к ней в сердце влезть», этот услужливый человек, который всегда «на цыпочках и не богат словами» . Однако под напором вопросов Чацкого Молчалин разговорился настолько, что обнаружил свои принципы жизни («умеренность и аккуратность, «ведь надобно ж зависеть от других»).

Грустную иронию Чацкого Молчалин принимает за досаду неудачника и начинает поучать его, открывать ему «пути спасения», Чацкого раздражает этот снисходительный тон его собеседника, он становится резким («Слыхал что вздорная», «Пустейший человек из самых бестолковых») и противопоставляет рабскому смирению Молчалина, самый удобной в барской Москве форме продвижения к «почестям и знатности», свою программу независимости, свободы и искренности («Зачем же мне мнения чужие только святы?», «Я глупость и не чтец», «Когда в делах – я от веселья прячусь, когда дурачаться – дурачусь»).

В этом столкновении с Молчалиным слышится уже предвестия расхождения Чацкого со своей Фамусовской Москвой, её идолами – Татьяной Юрьевной, Фомой Фомичём…

Но Чацкий пока озабочен загадками любви, и откровенность Молчалина заставляет его сделать вывод, обратный реальному:

«С такими чувствами, с такой душой

Любим!... Обманщица смеялась надо мной!»

Чацкий ищет оправдания чувствам Софьи и обманывается, потому что всё то, что презримо им в барской Москве Фамусовского мира возвышает человека со всей очевидностью.

Вот после суеты приготовлений начинают появляться гости. Первыми появляются Горичи. Наталья Дмитриевна полна оживления и кокетства. Войдя в залу, она с удовольствием оглядывает себя, прихорашивается, а потом ищет глазами того, кто мог бы полюбоваться ею, и замечает Чацкого, рассказывает ему о своём «приобритении» - муже. И говорит она о Платоне Михайловиче как о своём новом туалете (совсем как потом в разговоре с княжнами Тугоуховскими: «Нет, если б видели мой тюрлюрлю атласный!»). Интонации её почти буквально совпадают с репликой Молчалина, восторгавшегося собачонкой старухи Хлестаковой.

МОЛЧАЛИН:

Ваш шпиц – прелестный шпиц, не более напёрстка…

НАТАЛЬЯ ДМИТРИЕВНА:

Мой муж – прелестный муж вот он сейчас войдёт…

Шпиц, тюрлюрлю, муж – всё это предметы тщеславия, всё демонстрируется, «сокровища» выставляется для обозрения. Но вот появляется и Платон Михайлович. Чацкий едва узнает в этом располневшем, вялом человеке с потухшими глазами и ленивыми движениями прежнего резвого его товарища. Наталья Дмитриевна сменила в муже всё: не только военный костюм, но и привычки, движения, взгляды и её тщеславие утешано неосуществлённых успехов мужа:

«И утверждают все, кто прежде знал,

Что с храбростью его, с талантом,

Когда б он службу продолжал,

Конечно, был бы он московским комендантом.»

Но гораздо больше устраивает Наталью Дмитриевну собственная роль главнокомандующего; она повелевает мужем безусловно, придумывая ему болезни («все рюматизм и головные боли»). Занятия, которых он не любит, образ жизни, который ему чужд («Платон Михайлович город любит»). С какой неуклюжестью Наталья Дмитриевна осуществляет свою заботу, похожую на дрессировку, как при всех нежных словах крепчает ее повелительный голос:

«Ах! мой дружочек!

Здесь так свежо, что мочи нет,

Ты распахнулся весь и расстегнул жилет.

Послушай разочек, мой милый, застегнись скорей. Да отойди подальше от дверей,

Характеристики

Список файлов сочинения