ref-18501 (639045), страница 5

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 5)

Эти же слова, став лицом к лицу с Золотым Шаром и как бы вы­полняя последнюю волю погибшего, произнесет потрясенный, слом­ленный и слишком поздно возрожденный Рэдрик Шухарт, профессио­нальный сталкер, 31 года от роду, забывший на тот момент и о дочери и о себе.

Но даже в этом своем прозрении, в этом последнем порыве Шу­харт остается сыном того общества, которое эго сформировало. И по­гибший мальчик тоже. Их долго приучали к вере в различных идолов, и разве в своей молитве не напоминают они первобытных охотников, которые просят у каменного истукана удачной охоты для всего племе­ни? Может быть, в личном плане для данного охотника это серьезная победа над эгоистическими стремлениями захватить все одному себе, но почему, собственно, люди должны выпрашивать себе счастье у до­бреньких дядей из космоса? Так, мне кажется, надо трактовать нео­жиданную и драматическую финальную сцену, но, может быть, чита­телям было бы легче разобраться в задуманном, если бы авторы ка­ким-то образом высказали бы и свою оценку происходящего...

В «Пикнике» Стругацкие достигли уровня лучших страниц своей прозы. Правда не кажутся такой уж находкой противные ожившие мертвецы, а главное — некоторые особенности речи героев,

В сущности, авторы «Пикника на обочине» находились в слож­ном положении переводчика, который должен донести до русского читателя особенности жаргонной речи каких-нибудь иностранных ганг­стеров, найти тот оптимальный вариант, при котором этот словарный состав будет и понятен русскому читателю и в то же время не потеря­ет своей национальной и социальной принадлежности. Стругацкие, понятно, ничего переводят, на образ они создают вполне определен­ный: страна в которой живёт Шухарт, условна, но и в этой условности тоже есть своя определённость. И вдруг герой «Пикника» начинает вы­ражаться языком «наших» стиляг их «блатных», что, конечно, наруша­ет цельность этого сложного поучительного характера.

Стругацкие умеют придать отвлечённым и абстрактным на первый взгляд категориям — будущее человечества, судьбы цивили­зации, нравственная самостоятельность личности — живую плоть, претворить их в жизненную практику своих героев. А средством «кон­цептуализации» сюжетного материала в зрелой прозе писателей все чаще становится ситуация выбора. Разумеется, выбор всегда присут­ствовал в их произведениях, но поначалу — лишь на вспомогатель­ном «обиходном» уровне. Поворотной в этом смысле стала повесть «Улитка на склоне» (та её часть, что была опубликована в сборнике фантастики «Эллинский секрет» в 1966 году), где ситуация выбора обретает психологическую осязаемость и определяет смысловую пер­спективу повествования.

Итак, Кандид, сотрудник биостанции, которая извне наблюдает за таинственным Лесом, в результате аварии оказался в самом Лесу, среди его обитателей. Странный мир открывается его взгляду: здесь растительные и животные формы обладают повышенной биологиче­ской активностью, а вот люди вялы, апатичны и, очевидно, находятся на грани вымирания. Лес все теснее сжимает свои кольца вокруг их убогих деревень.

Проблему продолжения человеческого рода её предста­вительницы решили с помощью партеногенеза — встречающегося в природе способа однополового размножения. Эти женщины — Хозяй­ки Леса — научились повелевать разными биологическими формами, поставили себе на службу животных и насекомых, травы и деревья. Но одной из целей их рациональной и динамичной цивилизации стало устранение с пути прогресса «неперспективных» с эволюционной точ­ки зрения видов, исправление «ошибок природы». К этим ошибкам они относят и мужскую часть населения Леса. Поэтому они и ведут испод­воль наступление на деревни...

Казалось бы, Кандиду легче найти общий язык с Хозяйками Леса, склад мышления которых гораздо ближе к его собственному, чем при­митивные психические механизмы жителей приютившей его деревни. К тому же контакт с ними даст надежду на возвращение к своим. Но Кандид почти без колебаний выбирает путь борьбы на стороне «со­племенников», почти наверняка обреченных. И не только из благодар­ности к ним за свое спасение. Кандид решает: ему не по пути с при­родной закономерностью, даже с прогрессом, если их приходится оп­лачивать ценою гибели разумных существ, пусть слабых и плохо при­способленных. Цивилизация Хозяек Леса, может быть, изначально лишена гуманистических оснований, которые здесь «не действитель­ны». Но он-то, Кандид — человек, и должен делать свой выбор, исхо­дя из системы человеческих ценностей и норм.

В «Улитке на склоне» начинаются — если не хронологически, то по существу — Стругацкие семидесятых. В их голосе заметно поуба­вилось мажорных нот, взгляд на мир стал трезвее и жёстче. Действи­тельность оказалась не слишком восприимчивой к императивам разу­ма и нравственности, обнаружила свою «непрозрачность», инерцион­ность. Социальное зло демонстрировало поразительную живучесть и способность к мимикрии. К тому же именно в это время стала на­глядно выявляться недостаточность духовного багажа, с которым от­правилось в жизнь поколение «младших научных сотрудников», поко­ление «буря и натиска». Слишком легко его нравственные устои раз­мывались волнами моря житейского, слишком восприимчивыми оказа­лись многие его представители к энтропийным тенденциям: примире­нию с обстоятельствами, уходу в частную жизнь, подчинению рутин­ным схемам поведения. И творчество Стругацких по-своему отклика­ется на это изменение общественно-психологической атмосферы. Оно все больше сосредоточивается на поиске надежных этических ориен­тиров в противоречивом мире, где действуют законы релятивистской механики. На смену пафосу первопроходчества, на смену полемиче­скому задору приходит энергия упорного, несуетного размышления, склонность к моделированию сложных нравственных коллизий.

Очень непохожи друг на друга произведения 70-х годов: «Пикник на обочине» и «Малыш», «Парень из преисподней» и «За миллиард лет до конца света». А все же есть между ними и подспудная смысло­вая перекличка. Героя всех этих повестей поставлены в условия ост­рого внутреннего конфликта, конкуренции ценностных установок, их раздирают противоречивые мотивы и побуждения. Выбор предстаёт здесь рядовым свойством человеческой природы, чуть ли не сино­нимом разумности: нужно быть разумным, чтобы выбирать, нужно вы­бирать, чтобы быть разумным.

Максимального напряжения и в то же время кристальной про­зрачности тема нравственного выбора достигает в повести «За мил­лиард лет до конца света». После обманчиво фантасмагорических и бравурных по темпу экспозиции и завязки возникает ситуация экспе­риментальной, лабораторной чистоты. Суть ее в следующем. Не­сколько ученых, ведущих исследования в разных областях науки, вдруг сталкиваются с противодействием некой могучей силы, мешаю­щей им продолжать работу. Природу этой силы Стругацкие созна­тельно выносят за скобки: то ли это внеземная цивилизация, то ли са­ма Природа взбунтовалась против человеческого разума, дерзающего проникать в сокровенную структуру мироздания. Важно другое. У Твардовского в «Василии Тёркине» солдату предлагается определить свою линию поведения, когда на него «прёт немецких танков тыща». В сходном положении оказываются и персонажи повести Малянов в Вайнгартен, Губарь и Вечеровский. Сила, противостоящая им, безлика и безжалостна. А главное, в отношениях с ней каждый может рассчи­тывать только на себя — никакая внешняя инстанция, никакой госу­дарственный орган не придёт на помощь. Чем-то надо жертвовать — или верностью своему делу, научному и человеческому долгу, или благополучием, здоровьем, а может, и самой жизнью, больше того — безопасностью близких и любимых людей.

Как видим, условия эксперимента заданы с избыточной жестко­стью, рассчитаны на многократные перегрузки. И Стругацкие своих ге­роев не представляют сверхгигантами. Почти все они один за другим сдаются, находя себе те или иные оправдания. Упорствует одни лишь математик Вечеровский — его образ задан как герой - Гораздо инте­реснее анализ состояния главного героя повести, астронома Малянова. Тот, почти уже сломившись, никак не может сделать последнего шага, переступить черту...

Удачей Стругацких стала, как раз психологически достоверная передача болезненности этого акта капитуляции, отказа от лучшего в себе, от стержня своей личности. Как страшно становит­ся Малянову, заглянувшему в своё будущее «по ту сторону», какой тоскливой, обесцененной видится ему жизнь, в которой он перестанет быть самим собой. Поэтому Малянов, сидя в комнате Вечеровского, повторяя слова, полные безысходной горечи: «С тех пор все тянутся передо мною кривые, глухие, окольные тропы». Ему, мучающемуся в нерешимости, гораздо хуже, чем хозяину, уже сделавшему свой вы­бор...

Похоже, однако, что Стругацкие чувствуют себя не слишком уют­но в разреженном, прозрачном пространстве чистой притчи с ее жест­кой, несколько формализованной логикой. Во всяком случае, в следующем своем произведении — «Жук в муравейнике» — писатели вновь обращаются к острому и извилистому сюжету, а тему выбора осложняют многочисленными и разнонаправленными аргументами, соображениями «за» и «против».

Профессор Лев Абалкин, выполнявший ответственное задание на планете Саракш, внезапно и при загадочных обстоятельствах воз­вращается на Землю. Сотруднику службы безопасности Максиму Каммереру поручено выяснить его местонахождение. По ходу поисков Каммерер проникает в суть «казуса Абалкина», уясняет себе его ис­тинное значение. Абалкин — один из тринадцати человек, к появле­нию которых на свет предположительно причастна таинственная и мо­гучая внеземная цивилизация Странников. На одном из астероидов земная экспедиция обнаружила оставленный Странниками «сарко­фаг» с тринадцатью человеческими яйцеклетками. Судьбу еще не ро­дившихся «подкидышей» обсуждала комиссия, составленная из луч­ших умов Земли. Было решено подарить им жизнь, но взять под стро­гое негласное наблюдение — ведь не исключено, что Странники по­пытаются использовать их в целях, враждебных человечеству.

Были приняты меры, чтобы направить судьбу каждого из «усы­новленных» по тщательно продуманному руслу. И долгое время все шло хорошо. Но вот Абалкин стал совершать странные, непредсказуе­мые поступки. Как теперь быть с ним? На одной чаше весов судьба Льва Абалкина, его право на достойную, нормальную — по меркам воспитавшего его общества — жизнь. На другой — потенциальное благополучие всей земной цивилизации.

В повести видны контуры жизни коммунистического общества XXII века, принципиально то, что решение коллизии не предрешено, что ценность отдельной человеческой жизни оказывается соизмери­мой с всеобщим благом. Можно ли лучше выявить меру гуманности этого общества, меру его «расположенности» к личности?

Но писатели этим не довольствуются. В их намерения менее всего входит создание благостных картин «золотого века», ожидаю­щего наших потомков. Скорее наоборот: Стругацкие хотят показать, что проблемность, драматическая противоречивость присущи жизни на любых уровнях ее социальной организации. За конкретным «казу­сом Абалкина» вырисовываются контуры вопросов острых и обще­значимых. Всегда ли на пользу человечеству осуществление всех мыслимых научных идей? Как осуществлять функции контроля, а по­рой и принуждения (именно этим заняты герои повести, сотрудники КОМКОНа Сикорски и Каммерер) в условиях безгосударственного, са­моуправляющегося общественного строя? Наконец, как на практике совместить интересы социального целого с правами и свободами ка­ждой отдельной личности? Вопросы эти, как видим, не менее актуаль­ны для нас, чем для людей далекого будущего.

Финал повести трагичен и непривычно — даже для Стругацких — «открыт». Руководитель службы безопасности Сикорски убивает Абалкина. Так и остается невыясненным, что руководило поступками Абалкина: программа Странников или оскорбленное достоинство че­ловека, чувствующего, что его судьбой пытаются управлять со сторо­ны. Можно, пожалуй, и упрекнуть авторов в том, что динамичная «рас­следовательская» фабула повести и ее непростая внутренняя тема оказались слишком далеко разведенными. Во всяком случае, «Жук в муравейнике» вызвал противоречивые отклики среди читающей пуб­лики и критиков.

5. Язык и стиль повестей Стругацких

Фантастика - трудный жанр. Он требует от автора не только богатого воображения, но и умения заставить читателя поверить, в невероятное. Вместе с тем это жанр очень увлекательный и очень массовый; круг читателей фантастических произведений нельзя определить ни социальными, ни возрастными признаками. Для автора – это жанр больших возможностей, но ещё больших требований. Авторов-«детективов» и авторов-«фантастов» подстерегает одинаковая опасность: не выручит ни лихо закрученный сюжет, ни неистовая выдумка, если беден язык. Ведь язык фантастических произведений подчиняется условиям, специфичным для всей художественной литературы.

Разумеется, богатство языка не определяется многообразием существующих и несуществующих терминов. Напротив, обилие терминологии вообще вредно для любого художественного произведения. Злоупотребление словами непонятными, но отмеченными печатью «научности» в некоторых фантастических повестях пародируется А. и Б. Стругацкими: «Другой юноша нёс своё: «я нашёл, как применить здесь нестирающиеся шины из полиструктурного волокна с вырожденными аминными связями и неполными кислородными группами. Но я не знаю пока, как использовать регенерирующий реактор на субтепловых нейтронах. Миша, Мишок! Как быть с реактором?». Присмотревшись я без труда узнал велосипед» (Понедельник начинается в субботу).

Сами А. и Б. Стругацкие сравнительно редко используют сло­ва, требующие обращения к технической энциклопедии. Нo авторы социального направления в фантастике (в противоположность направлению техническому). Фантастическое в их произведениях обычно зависит от временной ситуации — действие переносится в будущее, а конфликты создаются столкновением людей раз­ного мировоззрения. В этом смысле повести Стругацких совре­менны; фантастика оборачивается не литературно художественным Жанром, но приемом, который в некоторых своих применени­ях можно расценить как иносказательный, эстонский. Недаром сами авторы в предисловии к повести «Понедельник начина­ется в субботу» пишут: «сказка, как известно, ложь, да в ней намек».

Боясь быть скучными, Стругацкие стремятся максимально ис­пользовать такие средства языка, которые, по их мнению, отража­ют разговорную речь. Здесь, по-видимому, преследуется и дру­гая цель: подчеркнуть реальность происходящею, сделать описы­ваемое более достоверным. Такую речь, правда, редко услышишь в жизни, чаще всего она звучит в устах участников некоторых неудачных передач КВН,— бойкая, обильно уснащенная острота­ми, эта речь вызывает, скорое, не веселье, а скуку: «Пауль Рудак! — заорал кто-то из тащивших.— Наша кладь тяжела! Где твои сильные руки? — О нерадивые! —воскликнул Рудак.— Мои сильные руки понесут заднюю ногу! — Давайте я понесу заднюю ногу,— сказал Женя.—Я её оторвал, я её и понесу» (Полдень, XXII век. Возвращение). Фраза «Я её оторвал, я ее и понесу» строится по модели реплики Тараса Бульбы, ставшей крылатой, «Я тебя поро­дил, я тебя и убью».

Видоизменение устойчивого оборота часто применяется в язы­ке фельетона, но его неумеренное использование в художественной литературе, — если не преследуется сатирическая цель, а такая цель не стояла перед авторами «Полдня»,— не является оправданным. Тяготение к этому приему можно подтвердить и другим примером из названного произведения: «Странник, новые анекдоты есть? — Есть, — сказал Поль. — Только неостроумные. — Мы сами неостро­умные...— Пусть расскажет. Расскажи мне анекдот, и я скажу, кто ты». Фраза «Расскажи мне анекдот, и я скажу кто ты» явно перекликается с поговоркой «Скажи, кто твои друг, и я скажу, кто ты ».

Но не всегда видоизменения устойчивого оборота осуществля­ются ради красного словца. Они несут несомненную идеологиче­скую нагрузку и служат одним из активных средств создания образа. Иногда здесь происходит следующее: сочетание, широко употребительное в какой-то период (и прессе, языке радио и т. д., то есть в той сфере, которую обычно называют сферой массовой коммуникации) произносится отрицательным персонажем и яв­ляется в его речи неким демагогическим приемом. Но ведь за этим сочетанием стоит и опредёленное содержание, а у читателя совер­шенно отчетливо возникает представление, что данное сочетание только демагогия, и больше ничего, и что пользовались им люди, подобные Выбегалле (один из персонажей повести «Понедельник начинается в субботу»), о котором авторы пишут: «Был он циник и был он дурак». Приведем пример: «...Конечно, товарищу Хунте, как бывшему иностранцу и работ­нику церкви, позволительно временами заблуждаться, но вы-то, то­варищ Ойра-Ойра, и вы, Федор Симеонович, вы же простые русские люди! — И П-прекратите д-демагогию! — взорвался наконец и Федор Симеонович.— К-как вам но с-совестно нести такую чушь? К-ка-кой я вам п-простой человек? Это д-дубли у нас простые!..— Я могу сказать только одно,— равнодушно сообщил Кристобаль Хозевич.— Я простой бывший Великий Инквизитор, и я закрою доступ к на­шему автоклаву до тех пор, пока не получу гарантии, что экспе­римент будет производиться на полигоне» (Понедельник начинает­ся в субботу).

Обыгрывание прилагательного простой перекочевало и в повесть «Стажеры»: « — Ну что вы! — сказал Юрковский благодуш­но. — Я всего лишь ...э-э... простой ученый...— Были вы простым учёным! Теперь вы, извините за выражение, простой генеральный инспектор».

Характеристики

Список файлов сочинения