Tolstoj (638926), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Этюды А. Лисовского и Дм. Струнина посвящены рассказу «Смерть Ивана Ильича». Авторы с восхищением говорят об этом произведении. Интерес же к «Смерти Ивана Ильича» можно объяснить прежде всего тем, что основные проблемы, поставленные в рассказе, являются главнейшими вопросами человеческого бытия.
Статья А. Лисовского «Смерть Ивана Ильича» 2 была напечатана в первом номере «Русского богатства» за 1888 год. Главная задача автора заключалась в том, чтобы показать соотношение художественного и этико-философского в рассказе. С самого начала А. Лисовский заявляет, что «рассказ «Смерть Ивана Ильича» резко выделяется среди других произведений графа Льва Толстого». Он пишет: «Это не художественное произведение, как прежние романы и рассказы Толстого, и не нравоучительное произведение, как позднейшие его рассказы и сказки. Или, лучше сказать, этот рассказ одновременно и художественное, и нравственное произведение, нечто гармонически целое и необыкновенно законченное» (С. 180). В связи с этим упоминается и драма «Власть тьмы», с появлением которой смолкли все споры о гибели таланта Толстого, об его отречении от поэтического творчества. Случилось нечто поразительное: «узко задуманная нравоучительная драма из народного быта, предназначенная для народного театра, стала необыкновенно широкою, заблистала несравненными красотами» (Там же). А. Лисовский подчеркивает, что писатель-проповедник и писатель-поэт «не спорят за первенство и преобладание, но идут к одной цели»: к правде. «Чем глубже поэт раскроет душевный мир этого человека, чем лучше, образнее, живее изобразит горькие предсмертные размышления и ощущения его, – тем пустота прожитой жизни будет разительнее показана, тем цель проповедника достигается сильнее» (С. 181).
Действительно, нет судьи более строгого и неумолимого, чем сам человек. Критик полагает, что для Толстого было неважным противопоставление жизни пустой и бессмысленной и жизни, имеющей возвышенное стремление, главное-это анализ душевного состояния человека, «проживающего без смысла и без сознания свою жизнь и поставленного тяжкою болезнью и ожиданием смерти лицом к лицу с вечным вопросом о тайне жизни» (Там же). Он не согласен и с тем, что для проповедника было главным встать на его место, для поэта - изобразить настроение. И то, что Толстой достиг своей цели, А. Лисовский полагает, дает возможность назвать этот рассказ «беспримерным в истории русской литературы» и признать «торжеством реализма и правды в поэзии». То же, что внимание читателя поглощается внутренней стороной произведения в ущерб внешней, позволяет назвать его «лучшим произведением человеческого духа». Далее автор статьи обращается к содержанию рассказа, суть которого, как он выразился в заключение своей работы, скрывается в «перерождении человека приличий в человека совести». Человек приличий живет, руководствуясь законами современного общества, главный из которых: жить легко, весело и приятно. А личные духовные устремления, желание заботиться о ближних, даже размышления о смысле жизни, и тем более о болезни и смерти, в высшей степени оказываются неприличными. Но именно закат человеческой жизни, по сути, всю ее освещает. «Жизнь встретилась со смертью, загадка с загадкой, и из встречи этих двух великих загадок родился свет, понимание» (С. 192). Надо сказать, что перерождение человека происходит не сразу. И это связано с загадкой смерти. А. Лисовский по следам Л.Н. Толстого размышляет о ее особом значении: «Что такое жизнь, развивающаяся широко, шумно, пестро и вдруг прекращающаяся, обращающаяся в ничто? Куда денется этот мир ощущений, в центре которого стою я, когда моя жизнь прекратится?» (С. 193). И как следствие возникает вопрос: «А стоит ли жить, если все равно смерть?» Автор статьи видит три возможных пути разрешения этого вопроса: либо предаваться апатии и отчаянию, либо сказать «нет», что значит «осудить природу, ежеминутно рождающую для жизни миллионы новых существ, значит признать непостижимое бессмысленным» (Там же), и третьим ответом будет «да», но надо жить не для себя, а для других, «жить в человечестве». «Стоит возводить здание, но не собственного счастья, обреченное на смерть, а великое здание счастья рода человеческого, которое никогда и ничем не будет разрушено. Для этого не нужно отрекаться от себя, от своего счастья. Для этого нужно гораздо меньше, нужно возлюбить ближнего, как самого себя» (Там же). Именно этот третий ответ и есть, по Толстому, смысл жизни человека. К нему-то приходит и Иван Ильич. До этого все его существо страдало, гибло, шло «к мучительному, бессмысленному концу». Теперь страдает «ничтожная песчинка» – тело Ивана Ильича.
А. Лисовский называет Толстого «поэтом смерти», но не той, что означает «вечный застой», «всеобщее онемение», «остановку в великой машине природы», а той, что является «сеятельницей жизни, носящей в себе семена нравственно здоровой, разумной, ясной и счастливой жизни» (С. 195).
И в заключение автор «критического этюда» очень точно указывает на сходство «людей приличий» толстовского рассказа с людьми современного общества. Толстого укоряли в индифферентизме и пассивности, в его воззрениях обнаруживали некую фатальную неизбежность. Критик обличает, что современная жизнь в самых общих ее выражениях характеризуется «крайним развитием пассивности, индифферентизма, страдание существует наряду с самым беспечным весельем» (С. 195). И те святые вещи, которые сохранились, но «таятся скрытно и незаметно», становясь общесоциальными, извращаются: «милосердие превращается в филантропию, труд – в эксплуатацию». А. Лисовский задается риторическим вопросом: «Кто же индифферентен? Человек совести или человек приличий?». Можно и перефразировать критика: Лев Толстой или его обвинители? В статье на вопрос нет прямого ответа. Автор дает возможность читателю еще раз подумать над собственным смыслом жизни. Финальная строка статьи подводит своего рода философский итог: «С тех пор, как человечество помнит себя, люди совести, меньшинство, борются и спорят с людьми приличий, большинством. Сократа, человека совести, осудили на смерть и убили люди предания и приличий» (С. 197).
Вторая работа, посвященная «Смерти Ивана Ильича», критический этюд Дм. Струнина под названием «Выдающийся литературный тип» 3 (Русское богатство. – 1890. – № 4), ставит вопрос о типичности этого образа в литературе и современной жизни.
«Иван Ильич, – пишет Дм. Струнин, – человек ничем не выдающийся ни в области науки, или искусства, ни в области практических мероприятий, – и несмотря на то, однако, можете быть уверенным, что имя его – популярно и что память о нем сохранится среди нас надолго, до тех пор, пока не перестанет в русском обществе водиться человек инерции» (С. 106).
Человека приличий он определяет как человека инерции и подчеркивает, что нельзя смешивать людей инерции с людьми инертными. Под инертностью подразумевается покой, а инерция-это «движение, но далеко не всякое, а только то, источником которого являются не внутренние стимулы, не нравственное «я», а постороннее вмешательство, толчок извне» (Там же).
Можно сказать, что трактовка образа Ивана Ильича Дм. Струниным дается приблизительно в том же ключе, что и в упомянутой работе А. Лисовского. Герой толстовского произведения тот же «покорный раб условий времени и места», человек толпы и человек инерции, а «жить по инерции – основное направление Ивана Ильича». Критик сравнивает его с «челноком», который плывет в бушующем море жизни и не может не разбиться о «каменистый берег» или «подводный риф», символизирующий собой «разумное сознание, которое проснется не сегодня – завтра!». И все, что было в жизни Ивана Ильича Головина, Дм. Струниным определяется формулой: «служил, делал карьеру и вместе с тем приятно и прилично веселился» (С. 107). «Радости служебные, – подчеркивает критик, – были радости самолюбия, радости общественные были радости тщеславия, но настоящие радости Ивана Ильича были радости игры в винт» (С. 108). Причины такого образа жизни Дм. Струнин , в отличие от А. Лисовского, видел в несколько ином. Он приходит к выводу, что сам человек инерции задумывается в определенный момент о цели своего существования, но, обращаясь к книгам и ученым мужам, он не находит ответа. Руководством жизни такого человека остаются непредсказуемые побуждения собственной личности. И он вдвойне несчастен. Во-первых, он не осознает истинного смысла жизни, а во-вторых, убеждается в недостижимости блага, к которому всегда стремился. Понимание того, что прошедшая жизнь была не настоящей, что он только «потолкался у дверей ее», приходит слишком поздно. А истинная жизнь настолько отличается от привычной «суеты сует», что кажется «невероятно трудной, даже невозможной», хотя должна быть такой, как завещал Христос, – «любовью к Богу и ближнему, дающая благо человеку».
И автор статьи говорит, что такие люди, как Иван Ильич, известны каждому. Этих «заматеревших» и «зарождающихся» Иванов Ильичей повсюду в огромном количестве, и в следующих строках легко прочитывается горькая авторская ирония: «…и, если мы имеем право чем-нибудь гордиться перед остальными странами, так это изобилием Иванов Ильичей» (С. 109). Этой особенностью, по мнению критика, Россия оставалась и остается вне конкуренции. «Пресловутый», «жалконький» человек, живоописуемый Толстым, может вполне быть возведен в состоявшийся и утвержденный тип.
Далее Дм. Струнин доказывает типичность образа Ивана Ильича уже не в современном обществе, а в европейской литературе. Такие люди, как этот герой, не являются, по мнению критика, «каким-то исключительным продуктом нашей канцелярии». А.П. Чехов в рассказе «Скучная история» рисует образ такого Ивана Ильича, но уже из среды научной. Николай Степанович всегда хотел быть врачом, но стремление сделать в жизни карьеру как бы завуалировало его душу. Став профессором, апеллируя голыми теориями, он не задумывался о цели своего пребывания на этой земле. Только на пороге смерти он понял, что, став ординарным врачом, приносил бы настоящую пользу окружающим людям, а так, пока он занимался никому не нужным делом, люди не только страдали, но и умирали. Однако такое прозрение наступило слишком поздно, на пороге смерти.
Образ такого же никчемного прожигателя жизни Дм. Струнин находит и в рассказе польской исследовательницы Елизы Оржешко «Одна сотая» и помечает, что «99 сотых внешней и внутренней жизни героя произведения составляют мерзость и отвратительная бестолковщина». По социальному статусу теперь этот «миллионер», «светский человек», но он остается «гулякой и пустомелей». Все свое материальное состояние он буквально проматывает за границей. В нем, безусловно, осталось и хорошее, но всего лишь на одну сотую часть.
И у М.Е. Салтыкова-Щедрина встречает критик в рассказе «Больное место» все того же чиновника Ивана Ильича. Их схожесть он убедительно доказывает отрывком из фантазии Д.Л. Михаловского «Три могилы» с уверенностью, что каждый из них мог бы сказать так после своей смерти:
Много важных и знатных особ
До могилы меня провожало,
Но на мой разукрашенный гроб
Ни единой слезы не упало…
Из пустого тщеславья родня
Монументом богатым почтила,
Бедный прах мой и тут же меня
Навсегда и совсем позабыла. (С. 112)
Так Дм. Струнин завершает свои размышления о типичности толстовского образа. Остальная часть его работы посвящена вопросу оценки читателями того или иного литературного явления и конкретного произведения Л. Толстого, а также тому, какие голоса раздаются в обществе по поводу типичности образа Ивана Ильича.
Критик полагает, что читатель может идти двумя путями в оценке литературного конкретного явления. Либо путем субъективной оценки, которая опирается на «единичный, личный опыт и личный вкус», но это должно быть компетентное мнение человека «с обширным опытом и развитым чутьем», служащее «ручательством за верность» этой оценки; либо путем объективной оценки. Она проводится на основании «соединенного опыта». Оценивающий должен разобраться в массе голосов и «отделить все то, что отмечается печатью убеждения, а не партийности, не легкомыслия, не пустозвонства» (С. 118).
Вопрос: «Иван Ильич – тип или не тип?» был очень актуальным в литературно-критической среде того времени. Об этом свидетельствует количество разнообразных откликов, приводимых Дм. Струниным. Он пишет: «Наше общество встретило «Смерть Ивана Ильича» с распростертыми объятиями и с неизмеримым восторгом. Это произведение было многими объявлено чем-то совершенно небывалым в русской литературе» (С. 119). Далее критик говорит, что людей, охваченных «столь необузданным восторгом», стали обвинять в «одурении». Но эти обличители позабыли, что «одурение произошло не почему-нибудь, а потому, что их, заволновавшихся, ударили по самому больному месту» (Там же). Действительно, кому может понравиться утверждение: «Иван Ильич-это ведь мы» (Там же). Дм. Струнин объясняет происходящее не тем, что «одуревшим» хотелось из-за любви к искусству обличать себя. Нет, они содрогались от беспощадности толстовского анализа. Но вместе с тем они видели в нем правду. Были мнения, которые подтверждали и дополняли эту мысль. «Смерть Ивана Ильича», как полагали авторы этих точек зрения, является «образчиком такого реализма и такой глубокой, неприкрашенной правды, какие едва ли отыщутся у величайших художников слова». Они поражались типичности Ивана Ильича, что позволяло им называть этот рассказ «самым поучительным из всех рассказов, когда-либо написанных, и самым потрясающим».
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
