ref-13950 (638908), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

На издание нового поэтического сборника зрелых реалистических произведений Некрасова реша­ется в особых условиях. В 1855 г., после бесславно проигранной Крымской войны, в стране начался общественный подъем, в русскую жизнь уверенно входила новая историческая сила — революцион­ная демократия, о которой В. И. Ленин писал: «Шире стал круг борцов, ближе их связь с наро­дом». Начинался второй, революционно-демократический этап освободительного движе­ния в России. Сборник «Стихотворения Н. Некра­сова» выходит в свет 15 октября 1856 г., а уже 5 ноября Чернышевский сообщал поэту, нахо­дившемуся на лечении за границей: «Восторг всеобщий. Едва ли первые поэмы Пушкина, едва ли «Ревизор» или «Мертвые души» имели такой успех, как Ваша книга». «А Некрасова стихотворения, собранные в один фокус,— жгутся»,— заметил Тургенев.

Готовя книгу к изданию, Некрасов действительно проделал большую творческую работу, собирая стихи «в один фокус», в единое целое, напоми­нающее мозаическое художественное полотно. Таков, например, поэтический цикл «На улице»: одна уличная драма сталкивается с другой, другая сменяется третьей, вплоть до итоговой фор­мулы: «Мерещится мне всюду драма». Худо­жественная связь сценок между собою придает стихам обобщенный смысл: речь идет уже не о частных эпизодах городской жизни, а о преступ­ном состоянии мира, в котором существование возможно лишь на унизительных условиях. Некрасов вводит в лирику сюжетно-повествовательное на­чало, используя опыт прозы «натуральной школы», но с помощью циклизации сюжетных мо­тивов добивается высокой степени поэтического обобщения. В уличных сценках Некрасова предчувству­ется Достоевский, предвосхищаются образы и сюжетные мотивы будущего романа «Преступле­ние и наказание». Точно так же в «Забытой де­ревне» (1855) отдельные эпизоды из народной жизни, поэтически «сопрягаясь» друг с другом, создают целостный образ крестьянской Руси. Прозаическая сюжетность и здесь переплавляется в синтезирующее поэтическое обобщение.

Глубоко продумана, художественно органи­зована и композиция всей поэтической книги. Сборник открывало стихотворение «Поэт и граж­данин» (1855—1856), раскрывавшее драматичес­кое соотношение гражданственности с искус­ством. Затем шли четыре раздела: в первом — стихи о жизни народа, во втором — сатира на недругов народных, в третьем — поэма об истин­ных и ложных друзьях народа, в четвертом — стихи о дружбе и любви, интимная лирика.

В строгой последовательности располагались стихи внутри каждого из разделов. Первый, напр., напоминал собою поэму о народе, о его настоящем и грядущих судьбах. Открывалась «поэма» сти­хотворением «В дороге», а завершалась жизне­утверждающим «Школьником» (1856). Эти стихи, обрамляющие первый раздел, перекликались друг с другом: их объединял образ русской просе­лочной дороги, разговоры барина с ямщиком, с крестьянским мальчуганом. Поэт сочувствует недоверию ямщика к господам, погубившим его жену, несчастную Грушу. Но сочувствие сталки­валось с глубоким невежеством мужика: он с недоверием относился и к просвещению, видя в нем господскую причуду: «Инда страх меня, слышь ты, щемит, / Что погубит она и сынишку: / Учит грамоте, моет, стрижет». Но к концу пер­вого раздела в народном сознании подмечается благотворный поворот: «Вижу я в котомке книжку. / Так, учиться ты идешь. Знаю: батька на сынишку / Издержал последний грош» (И, 34). Тянется дорога, и на наших глазах изменяет­ся, светлеет крестьянская Русь, устремившаяся к знанию, к университету. Пронизывающий стихи поэтический образ дороги усиливает ощущение перемен в духовном мире крестьянства, при­обретает метафорический смысл. Некрасовская Русь всегда в дороге. Некрасов-поэт чуток к изменениям, совершающимся в народной среде. Поэтому и жизнь крестьянства в его стихах изображается по-новому. Так, на избранный Н. сюжет «В дороге» существовало множество про­изведений об «удалых тройках», о «колокольчи­ках под дугой», о «долгих песнях ямщика». В начале Н. именно об этом напоминает читателю, а затем решительно обрывает традиционный поэтический ход. Не песня, а говор ямщика, на­сыщенный диалектизмами, вторгается в стихи. Если народная песня воспроизводит события и характеры общенационального звучания прямо и непосредственно, то Н. интересует другое: как общенародные радости и печали преломляются в судьбе частного человека из народа, этого ям­щика: к общему поэт пробивается через инди­видуальное, неповторимое. Свой вклад в русскую поэзию Николай Алексеевич, видел в том, что он «увеличил материал, обрабатывавшийся поэзией, личностями кре­стьян». Никто из современников Некрасова не дерзал так близко сойтись с мужиком на страницах поэтического произведения. Художественная дерзость Некрасова яви­лась источником особого драматизма его поэти­ческого мироощущения. Чрезмерное приближение к народному сознанию разрушало многие иллю­зии, которыми жили его современники. Подверга­лась анализу крестьянская жизнь — источник веры и надежды разных направлений и партий русского общества.

В первом разделе сборника 1856 г. определи­лись не только пути роста народного самосозна­ния, но и разные формы изображения народной жизни в творчестве Некрасова. Стихотворение «В доро­ге»—это начальный этап: здесь лирическое «я» поэта еще отстранено от сознания ямщика, голос героя звучит самостоятельно и независимо от голоса автора. В форме такой «ролевой ли­рики» написаны у Некрасова многие стихи — «В деревне», «Вино», «Пьяница» и др. Но по мере того как в народной жизни открывается высокое нравственное содержание, «ролевая лирика» сменяется более утонченной формой поэтического «многоголосия»: исчезает лирическая разобщен­ность, и голос поэта сливается с голосом народа: «Знаю: батька на сынишку / Издержал послед­ний грош». Так мог сказать об отце школьника его деревенский сосед. Но говорит-то здесь Некрасов: народные интонации, сам речевой склад народ­ного языка родственно принял он в свою душу. В 1880 г. Достоевский в речи о Пушкине говорил о «всемирной отзывчивости» национального поэта, умевшего чувствовать чужое как свое, прони­каться духом иных национальных культур. Николай Алексеевич многое от Пушкина унаследовал: Муза его уди­вительно отзывчива на чужую радость и чужую боль. Народное миропонимание, народ­ный взгляд на вещи органически входят в лири­ческое сознание Некрасова, придавая его поэзии особый стилистический симфонизм. Это проявилось по-своему даже в его сатирических произведениях. У предшественников Некрасова сатира была по пре­имуществу карающей: поэт высоко поднимался над своим героем и с идеальных высот метал в него молнии обличительных испепеляющих слов (ср. «К временщику» Рылеева). В «Современной оде» (1845) Николай Алексеевич старается, напротив, как можно ближе подойти к обличаемому герою, проник­нуться его взглядом на жизнь, подстроиться к его самооценке: «Украшают тебя добродетели, / До которых другим далеко, / И беру небеса во свидетели — / Уважаю тебя глубоко...» (Т. I.— С. 31). Очень часто сатира Н. представляет собою монолог от лица обличаемого героя — «Нрав­ственный человек» (1847), «Отрывки из путевых записок графа Гаранского» (1853). При этом Некрасов намеренно заостряет враждебный ему образ мыслей и чувств, глубоко погружается в психо­логию сатирических персонажей: явными оказы­ваются самые потаенные уголки их мелких, под­леньких душ. Открытия эти поэт широко исполь­зует потом в «Размышлениях у парадного подъ­езда» (ироническое восхваление вельможи), в «Железной дороге» (саморазоблачительный мо­нолог генерала), в сатирической поэме «Совре­менники». Подобно талантливому актеру Некрасов пе­ревоплощается, надевает на себя разные сати­рические маски, но остается в любой роли еще и самим собой, изнутри осуществляя сатири­ческое разоблачение.

Нередко использует поэт сатирический «пе­репев», который нельзя смешивать с пародией. В «Колыбельной песне. Подражание Лермонто­ву» (1845) воспроизводится ритмико-интонационный строй лермонтовской «Казачьей колыбель­ной», частично заимствуется и ее высокая поэ­тическая лексика, но не во имя пародирования, а для того, чтобы на фоне воскрешенной в соз­нании читателя высокой стихии материнства рез­че оттенялась низменность тех отношений, о ко­торых идет речь у Некрасова. Пародийное использование («перепев») является здесь средством усиления сатирического эффекта.

В третьем разделе поэтического сборника 1856 г. Некрасов публикует поэму «Саша» (1855) — один из первых опытов в области поэтического эпоса. Она создавалась в счастливое время подъ­ема общественного движения, в ожидании лю­дей с сильными характерами, революционными убеждениями. Их появления ожидали из общест­венных слоев, близко стоявших к народу,— мел­копоместных дворян, духовенства, городского мещанства. В поэме «Саша» Николай Алексеевич хотел показать, как рождаются эти «новые люди» и чем они отличаются от прежних «героев времени», «лиш­них людей» из среды культурного дворянства.

Духовная сила человека по Некрасову питается кров­ными связями его с родиной, «малой» и «боль­шой». Чем глубже эта связь, тем значительнее оказывается человек и наоборот. Лишенный кор­ней в родной земле, культурный дворянин Агарин уподобляется в поэме степной траве перекати-поле. Это умный, одаренный и образованный че-лозек, но в его характере нет твердости и веры: «Что ему книга последняя скажет, / То на душе

его сверху и ляжет: / Верить, не верить — ему все равно, / Лишь бы доказано было умно!» (Т, IV.— С. 25). Агарину противопоставлена дочь мелкопоместных дворян, юная Саша. Ей доступны радости и печали простого деревенско­го детства: по-народному воспринимает она природу, любуется праздничными сторонами крестьянского труда на кормилице-ниве. В по­вествование о Саше и Агарине Некрасов вплетает лю­бимую крестьянством евангельскую притчу о се­ятеле- и почве. Крестьянин-хлебороб уподоблял просвещение посеву, а его результаты — земным плодам, вырастающим из семян на трудовой ни­ве. В роли «сеятеля знаний на ниву народную» выступает в поэме Агарин, а благодатной поч­вой оказывается душа юной героини. Социалис­тические идеи, с которыми знакомит Сашу Ага­рин, падают в плодородную почву народной ду­ши и обещают в будущем «пышный плод». Героев «слова» скоро сменят герои «дела».

Оригинальным поэтом выступил Некрасов и в зак­лючительном, четвертом разделе поэтического сборника 1856 г.: по-новому он стал писать и о любви. Предшественники поэта предпочитали изображать это чувство в прекрасных мгнове­ниях. Н., поэтизируя взлеты любви, не обошел вниманием и ту «прозу», которая «в любви неиз­бежна» («Мы с тобой бестолковые люди», 1851) В его стихах рядом с любящим героем появился образ независимой героини, подчас своенравной и неуступчивой («Я не люблю иронии твоей...», 1859). А потому и отношения между любящими стали более сложными: духовная близость сме­няется размолвкой и ссорой, герои часто не по­нимают друг друга, и это непонимание омрачает их любовь («Да, наша жизнь текла мятежно», 1850). Подчас их личные драмы являются про­должением драм социальных: так, в стихотво­рении «Еду ли ночью по улице темной» (1847) во многом предвосхищаются конфликты, харак­терные для романа Достоевского «Преступление и наказание».

Накануне реформы 1861 г. вопрос о народе и о его исторических возможностях со всею остротою и противоречивостью встал перед людь­ми революционно-демократического образа мыс­ли. В 1857 г. Н. создает поэму «Тишина». Кресть­янская Русь в ней предстает в едином собира­тельном образе народа-героя, великого подвиж­ника отечественной истории. Но когда проснет­ся народ к сознательной борьбе за свои инте­ресы? На этот вопрос нет в «Тишине» опреде­ленного ответа. Нет его и в последующих стихо­творениях Н. от «Размышлений у парадного подъезда» до «Песни Еремушке» (1859), став­шей гимном нескольких поколений русской революционной молодежи. В этом стихотворении сталкиваются и спорят между собой две песни: одну поет няня, другую — «проезжий город­ской». В песне няни утверждается мораль холоп­ская, лакейская, в песне «проезжего» звучит призыв к революционной борьбе под лозунгами «братства, равенства, свободы». По какому пути пойдет в будущем Еремушка, судить трудно: стихотворение и открывается и завершается пес­ней няни о терпении и смирении. Столь же не­разрешенно звучит вопрос, обращенный к наро­ду в финале «Размышлений у парадного подъез­да». Ореолом жертвенности и аскетизма окру­жена в поэме «Несчастные» (1856) личность ссыльного революционера. Подобная трактовка «народного заступника» не вполне совпадает с этикой «разумного эгоизма» Чернышевского и Добролюбова. Не согласуются с нею и религиоз­ные мотивы в творчестве Некрасова, наиболее отчетливо прозвучавшие в поэме «Тишина», а также в сти­хах и эпических произведениях, посвященных изображению революционера. По отношению к великим людям века (к Белинскому, напр.) у Некрасова не раз прорываются чувства, близкие к религиоз­ному почитанию. Характерен мотив избранности, исключительности великих людей, которые про­носятся «звездой падучею», но без которых «за­глохла б нива жизни». При этом Николай Алексеевич отнюдь не порывает с демократической идеологией. Его герой напоминает не «сверхчеловека», а хрис­тианского подвижника (Крот в поэме «Несчаст­ные»; ссыльный декабрист в поэме «Дедушка», 1870; герой стихотворения «Пророк», 1874: «Его послал Бог Гнева и Печали / Рабам земли на­помнить о Христе» (III, 154). Христианский ореол, окружающий некрасовских героев, связан отчасти с идеями утопического социализма, усвоенными Некрасовым с юности. Будущее общество ра­венства и братства французские и русские со­циалисты-утописты рассматривали как «новое христианство», как продолжение и развитие не­которых нравственных заповедей, завещанных Христом. Белинский называл православную цер­ковь «опорою и угодницею деспотизма», однако Христа считал предтечей современного социа­лизма: «Он первый возвестил людям учение сво­боды, равенства и братства и мученичеством запечатлел, утвердил истину своего учения». Многие сов­ременники шли еще дальше. Сближая социа­листический идеал с христианской моралью, они объясняли это сближение тем, что в момент сво­его возникновения христианство было религией угнетенных и содержало в себе исконную мечту народов о будущем братстве. В отличие от Бе­линского, Герцен и Некрасов более терпимо относились к религиозности русского крестьянина, видели в ней одну из форм естественной тяги простого человека к социализму. Подобное «обмирще­ние» религии никак не противоречило, напротив, целиком совпадало с коренными особенностями крестьянской религиозности. Русский мужик ме­нее всего уповал в своих верованиях на загроб­ный мир, а предпочитал искать «землю обето­ванную» на этом свете. Множество легенд оста­вила нам крестьянская культура о существовании таких земель, где живет человек в «доволь­стве и справедливости». В поэзии Некрасова они нашли широкое отражение вплоть до крестьянской эпо­пеи «Кому на Руси жить хорошо», в которой семь мужиков-правдоискателей ищут по Руси «непо­ротой губернии, непотрошеной волости, избыткова села». В подвижническом облике некрасов­ских народных заступников проявляется глубо­кий их демократизм, органическая связь с на­родной культурой. В миросозерцании русского крестьянина воспитана трудной русской исто­рией повышенная чуткость к страдальцам за истину, особое доверие к ним. Немало таких мучеников-правдоискателей Н. находит в кре­стьянской среде. Его привлекает аскетический облик Влага («Влас», 1855), способного на вы­сокий нравственный подвиг, и суровый образ пахаря в поэме «Тишина», который «без нас­лаждения живет, без сожаленья умирает». Судь­ба Добролюбова, выдающейся исторической личности, в некрасовском освещении оказыва­ется родственной доле такого пахаря: «Учил ты жить для славы, для свободы, / Но более учил ты умирать. / Сознательно мирские наслажденья /Ты отвергал...» (Т. II.— С. 173). Если Черны­шевский вплоть до 1863 г. чутьем политика осоз­навал реальную возможность революционного взрыва, то Н. уже в 1857 г. чутьем народного поэта ощущал то поистине трагическое поло­жение, вследствие которого революционное дви­жение шестидесятников оказалось «слабо до ничтожества», а «революционеры 61-го года ос­тались одиночками...». Этика «разум­ного эгоизма» Чернышевского, отвергавшая жертвенность, основывалась на ощущении бли­зости революции. Этика подвижничества и поэ­тизация жертвенности у Н. порождалась созна­нием невозможности быстрого пробуждения на­рода. Идеал революционера-борца у Некрасова неиз­бежно смыкался с идеалом народного подвиж­ника.

Характеристики

Список файлов сочинения