17338-1 (636367), страница 7
Текст из файла (страница 7)
Естественно, что человек такого размаха и своеобразия, как Гиляровский, не мог оказаться вне передовых людей и писателей своего времени. С Гиляровским дружили Чехов, Куприн, Бунин и многие писатели, актеры и художники.
Но, пожалуй, Гиляровский мог гордиться больше, чем дружбой со знаменитостями, тем, что был широко известным и любимым среди московской бедноты. Он был знатоком московского «дна», знаменитой Хитровки, — приюта нищих, босяков, отщепенцев — множества талантливых и простых людей, не нашедших себе ни места, ни занятия в тогдашней жизни.
Хитровцы любили его как своего защитника, как человека, который понимал всю глубину хитрован-ского горя, несчастий и опущенности.
Сколько нужно было бесстрашия, доброжелательства к людям и простосердечия, чтобы заслужить любовь и доверие сирых и озлобленных людей.
Один только Гиляровский мог безнаказанно приходить в любое время дня и ночи в самые опасные хит-ровские трущобы. Его никто не посмел бы тронуть пальцем. Лучшей охранной грамотой было его великодушие. Оно смиряло даже самые жестокие сердца.
Каждому времени нужен свой летописец не только в области исторических событий, но и летописец быта и уклада.
Есть люди, без которых трудно представить себе существование общества и литературы. Это своего рода бродильные дрожжи, искристый винный ток.
Не важно, много ли они или мало написали. Важно, что они жили, что вокруг них кипела литературная и общественная жизнь, что вся современная им история страны преломлялась в их деятельности. Важно то, что они определяли собой свое время.
(По К. Г. Паустовскому.) (437 слов.) №29
Был октябрь, на лугах гуляло стадо, и доносило дымом с картофельных полей. Я шел медленно, посматривая на перелески, на деревеньку за лощиной, и вдруг ясно представил живого Некрасова. Ведь он в этих местах охотился, бродил с ружьем. Может, у этих старых дуплистых березок он и останавливался, отдыхая на пригорке, беседовал с деревенскими ребятишками, думал, слагал строки своих стихов. Может, потому как живой и видится на этих дорогах Некрасов, что он создал, бывая здесь, много поэтических произведений, воспел красоту верхневолжской природы.
Сама по себе природа вечна и почти неизменна. Пройдет сто лет, люди придумают новые машины, побывают на Марсе, а леса будут такими же, и так же будет пригоршнями разбрасывать ветер золотой березовый лист. И так же, как сейчас, природа будет будить в человеке порывы творчества. И так же будет страдать, ненавидеть и любить человек...
Плыли мы как-то вниз по Ветлуге на старой деревянной барже. Рабочие леспромхоза, их было человек десять, играли в карты, лениво переговаривались и курили. А две поварихи и женщина из района сидели на корме и ели яблоки. Река сначала была узкой, берега унылы, с лозняком и ольхой, с корягами на белом песке. Но вот баржа обогнула отмель и вышла на широкий простор. Глубокая и тихая вода лакированно блестела, словно в реку вылили масло, и в это черное зеркало смотрелись с обрыва задумчивые ели, тонкие березки, тронутые желтизной. Рабочие отложили карты, а женщины перестали есть. Несколько минут стояла тишина. Только катер постреливал глушителем да за кормой вскипала пена.
Вскоре мы вышли на самую середину реки, и, когда за изгибом показался хуторок с убегающей в поле дорогой, женщина склонила голову набок и запела тихо:
Куда бежишь, тропинка милая, Куда зовешь, уда ведешь...
Поварихи тоже стали глядеть на дорогу и, пока женщина делала паузу, как бы забыв что-то, повторили первые слова песни, а потом уж все вместе ладно и согласно закончили:
Кого ждала, кого любила я, Уж не воротишь, не вернешь...
Они некоторое время молчали, не отрывая серьезных лиц от берега, и, вздохнув, поправив платочки, продолжали петь, смотря друг на друга и как бы чувствуя родство душ. А мужчины, сдвинув брови и поджав губы, тоже уставились на хуторок, и кое-кто из них невольно подтягивал, не зная слов или, стесняясь петь в голос. И целый час все вместе пели они эту песню, по нескольку раз, повторяя одни и те же строчки, а баржа катила себе вниз по Ветлуге, по лесной дикой реке. Я смотрел на них, вдохновленных, и думал о том, что вот все они разные, а сейчас вдруг как бы одинаковыми стали, что-то заставило их сблизиться, забыться, почувствовать вечную красоту. Еще подумал я о том, что красота, видно, живет в сердце каждом человека и очень важно суметь разбудить ее, не дать ей умереть, не проснувшись.
(По Ю. Грибову.) (445 слов.) №30 Легенда о Коломне
Кто создает легенды? Ответ известен — народ. Конечно, легенду создает какое-то определенное лицо, а при передаче от одного лица другому она обрастает новыми подробностями, новыми поворотами сюжета, меняется внимание к отдельным ее моментам. Народ совершенствует ее, завершает как художественное произведение. Удачная, интересная легенда никогда не имеет определенного автора. И все же известны случаи, когда легенду создает определенное лицо.
Одну из таких легенд создал известный русский писатель и историк Н. М. Карамзин. Он очень любил путешествовать и из каждого путешествия писал друзьям письма. Так, в результате путешествия по Европе появилось его интересное сочинение «Письма русского путешественника».
Осенью 1803 г. Карамзин путешествовал по Подмосковью и свои впечатления, как обычно, излагал в форме писем. В дождливый сентябрьский день приехал он в Коломну. Карамзин многое знал об истории этих мест и даже о происхождении некоторых названий. Он знал, что происхождение и значение названия Коломна не выяснено, и решил сочинить легенду, которую, и изложил в письме из Коломны. «Желаете ли знать, — писал он, — когда и кем построен, сей город? Никто вам этого не скажет. Летописи в первый раз упоминают об нем в конце XII века».
Затем он пишет, что поскольку неизвестно, кто основал этот город, то название его «для забавы можно произвести от славной итальянской фамилии Колонна» . Известно, что папа Вонифатий VIII преследовал всех представителей рода Колонна, которые искали убежища в разных странах. Это факт достоверный. Карамзин пишет, что один из представителей этого рода, возможно, бежал в Россию, получил у великих русских князей землю при впадении Москвы-реки в Оку, основал город и назвал его своим именем — Колонна.
Шутка Карамзина попала на страницы журнала «Вестник Европы» и обсуждалась там серьезными литераторами как вполне реальная версия. При этом никому не приходило в голову, что в истории неизвестен факт приезда из Италии в Москву никакого Колонны. Правда, русская история к тому времени была изучена недостаточно. Особенно горячо эта легенда была воспринята в самой Коломне. Кто-то переложил ее на летописный стиль, она переписывалась, как отрывок из некоего летописца и заканчивалась так: «Коломна сей город, некоторых летописцев по уверению, построен вышедшим из Италии знатным человеком, нарицаемым Карлом Колонною, около 1147 г.».
Эта легенда, красиво написанная, висела в рамке почти в каждом купеческом доме, на почетном месте. Шутка Карамзина сделала свое дело, и изображение колонны было включено в герб города Коломны, учрежденный тогда же.
Есть научные гипотезы и версии о происхождении и значении этого названия. Таких версий несколько. Наиболее убедительной, хотя и не окончательной, можно считать такую. Название Коломна восходит к финскому слову. До прихода славян на этой территории проживали финские племена, они-то, вероятно, и оставили это название. Оно значит «поселение около кладбища». Географических объектов, имеющих названия с таким корнем, довольно много, и почти все они расположены к северо-западу от Москвы: озеро Коломно и село Коломна (в Тверской области), болото Коломенское, неоднократно река Коломенка и др.
(Г. П. Смолицкая. Занимательная топонимика.) (449 слов.)
№31 Красота в обыденном
«Натюрморт» — французское слово и значит буквально «мертвая природа». В натюрмортах изображают не только неодушевленные предметы, но также фрукты, цветы, рыбу или дичь.
На небольшом круглом столе, на белой скатерти, в беспорядке стоит посуда. Как будто только что здесь кто-то завтракал. Вот лежит, тускло поблескивая серебром, бокал, в другом, стеклянном, — недопитое вино. На серебряной тарелке пирог. У него отломлена хрустящая корочка, и мы видим начинку — варенье. Картина так и называется: «Завтрак с ежевичным пирогом». Ее написал голландский художник В. Геда, живший в XVII веке.
Голландия в ту пору была самым передовым и богатым государством. После буржуазной революции XVI века народ освободился от власти феодалов и церкви. Окончилась победой и долгая война с испанскими захватчиками. Мужественный, трудолюбивый голландский народ вернулся к мирной жизни. И тогда люди особенно остро почувствовали, как хороша природа, как мила им их простая жизнь. И художники стали рисовать то, что было понятно и близко всем: тихие поля и море, уютные комнаты со старинной мебелью, семейные сценки.
Это было время расцвета голландской живописи. Все увлекались искусством, все покупали картины. Художники даже иногда платили своими картинами и хозяйке за комнату, и портному за костюм.
С особой любовью голландские художники писали натюрморты. «Завтрак с цыпленком», «Завтрак с ветчиной и персиками», «Завтрак с омарами» — вот их излюбленные темы.
Они любили серые тона, особенно для фона, но зато каким золотом отливают на этом фоне лимоны! Как хороши сочные персики с бархатистым пушком или селедка, вся сверкающая перламутром! Какими тугими складками падает накрахмаленная белая скатерть из знаменитого голландского полотна!
Голландские художники очень умело пользовались светотенью и тончайшими переходами цвета, и потому так объемны стеклянные бокалы, в которых поблескивает налитое вино. А как хорошо они изображали металлический блеск посуды и матовость глиняных кувшинов! Художники увидели возвышенную красоту в самых простых, обыденных вещах. Они передали не только красоту вещей, но и свое восхищение ими.
Все эти предметы, изображенные на полотнах, помогают увидеть как бы кусочек жизни того времени:
посуду, которой тогда пользовались, обстановку комнат, обычаи и привычки.
Эти натюрморты были небольшими по размеру, и художников, писавших их, потом назвали «малые голландцы».
Они-то и являются родоначальниками натюрморта.
Большую любовь к земле, к ее чудесным плодам можно видеть в натюрмортах русского художника Петра Петровича Кончаловского. Он с детства с увлечением рисовал овощи, плоды и цветы. И эта страсть осталась у него на всю жизнь.
П. П. Кончаловский говорил своим ученикам:
«Цветок нельзя писать «так себе», простыми мазочками, его надо изучать так же глубоко, как и все другое. Цветы — великие учителя художников: чтобы постигнуть и разобрать строение розы, надо положить не меньше труда, чем при изучении человеческого лица».
(Е. О. Каменева. Твоя палитра.) (415 слов.) №32 И прахом своим
В густом тонкоствольном осиннике я увидел серый в два обхвата пень. Пень этот сторожили выводки опят с рябоватыми шершавыми шляпками. На срезе пня мягкою шапкою лежал линялый мох, украшенный тремя или четырьмя кисточками брусники. И здесь же ютились хиленькие всходы елочек. У них было всего по две-три лапки и мелкая, но очень колючая хвоя. А на кончиках лапок все-таки поблескивали росинки смолы и виднелись пупырышки завязей будущих лапок. Однако завязи были так малы и сами елочки так слабосильны, что им уже и не справиться было с трудной борьбой за жизнь и продолжать рост.
Тот, кто не растет, умирает! — таков закон жизни. Этим елочкам предстояло умереть, едва-едва народившись. Здесь можно было прорасти. Но нельзя
выжить.
Я сел возле пенька и заметил, что одна из елочек заметно отличается от остальных, она стояла бодро и осанисто посреди пня. В заметно потемневшей хвое, в тоненьком смолистом стволике, в бойко взъерошенной вершинке чувствовались какая-то уверенность и вроде бы даже вызов.
Я запустил пальцы под волглую шапку мха, приподнял ее и улыбнулся: «Вот оно в чем дело!»
Эта елочка ловко устроилась на пеньке. Она веером развернула липкие ниточки корешков, а главный корешок белым шильцем впился в середину пня. Мелкие корешки сосали влагу из мха, и потому он был такой линялый, а корешок центровой ввинчивался в пень, добывая пропитание.
Елочка долго и трудно будет сверлить пень корешком, пока доберется до земли. Еще несколько лет она будет в деревянной рубашке пня, расти из самого сердца того, кто, возможно, был ее родителем и кто даже после смерти своей хранил и вскармливал
дитя.
И когда от пня останется лишь одна труха, и сотрутся следы его с земли, там, в глубине, еще долго будут преть корни родительницы-ели, отдавая молодому деревцу последние соки, сберегая для него капельки влаги, упавшие с травинок и листьев земляники, согревая его в стужу остатным теплым дыханием прошедшей жизни.
Когда мне становится невыносимо больно от воспоминаний, а они не покидают, да и никогда, наверное, не покинут тех, кто прошел войну, когда снова и снова передо мной встают те, кто пал на поле боя, а ведь были среди них ребята, которые не успели еще и жизни-то как следует увидеть, ни полюбить,
ни насладиться радостями мирскими и даже досыта поесть, — я думаю о елочке, которая растет в лесу на пне.
(В. П. Астафьев.) (370 слов.)
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
