12740-1 (635760), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

—Ты упадёшь с обрыва, там круто… — шепнул он, — я тебе помогу…

Он почти снёс её с крутизны и поставил на отлогом месте, на дорожке. У него дрожали руки, он был бледен” (6, 253). Сам же Райский признаётся: “Я бегу от этих опасных мест, от обрывов, от пропастей!..” (6, 405). Чистая Марфенька говорит о том, что обрыв ей вовсе неведом: “…я не хожу с обрыва, там страшно, глухо!” (5, 176). Решительно и просто поступает Тушин, когда говорит: “Ведь если лес мешает идти вперед, его вырубают, море переплывают, а теперь вон прорывают и горы насквозь, и всё идут смелые люди вперёд! А здесь ни леса, ни моря, ни гор — ничего нет: были стены и упали, был обрыв и нет его! Я бросаю мост через него и иду, ноги у меня не трясутся… Дайте же мне Веру Васильевну, дайте мне её! — почти кричал он, — я перенесу её через этот обрыв и мост — и никакой чёрт не помешает моему счастью и её покою — хоть живи она сто лет! Она будет моей царицей и укроется в моих лесах, под моей защитой, от всяких гроз и забудет всякие обрывы, хоть бы их были тысячи!” (6, 397).

В одной из поздних своих статей Гончаров признаётся, что им был задуман и четвёртый роман, обломки которого ясно видятся нам в “Литературном вечере”, в очерках “Поездка по Волге” (1873–1874), “На родине” (1887), “Слуги старого века” (1887), “Май месяц в Петербурге” (1891), в “Необыкновенной истории” (1875–1878), которая, казалось бы, представляет писателя в крайне невыгодном свете: мелочным, придирчивым, мнительным, склочным… Но так было бы, если б Гончаров писал только о своих взаимоотношениях с И.С. Тургеневым; если же мы учтём, что это — новая формула “жизнь — роман, и роман — жизнь”, то всё становится на свои места. “Необыкновенная история” должна быть прочитана нами как новое явление в литературе, которая отныне становится не отражением действительности, а романным её пониманием. Впрочем, как ни верти, вымысел остаётся основой литературного творчества, и Гончаров в “Необыкновенной истории” — это вовсе не И.А. Гончаров. Соотношение документальной основы и способов преобразования её в “перл создания” становится иным.

Всё это и привело к последнему произведению Гончарова, совсем неизвестному не только рядовому читателю, но и профессиональному литературоведу, — то ли очерку, то ли рассказу, то ли конспекту романа, а может быть — попросту к самой формуле этого ненаписанного четвёртого романа Гончарова, к “Ухе” (конец 1880-х — 1891год). Здесь даже неясность датировки очень важна: это одно из самых сокровенных творений старого писателя, которое он не напечатал при жизни и которое вместе с тем не сжёг, понимая его ценность в глазах потомков.

Эти шесть страниц можно было бы процитировать и целиком — так они хороши, но не будем перебивать читателей у собрания сочинений.

Однажды в одном городе на берегу Волги (С.— это родной Гончарову Симбирск) выехали из одного дома две телеги. “В первой телеге ехали женщины: жена приказчика одного барского имения, жена дьячка местной церкви и жена мещанина из города — большие приятельницы между собой”. Во второй телеге ехали мужья этих дам. Правил женской телегой, нагруженной разной снедью, пономарь Ерёма, внешне нескладный и смирный человек, которого женщины тыкали время от времени зонтиками в спину, а он никак не мог угадать, кто это сделал. По пути встретились три церкви, и около каждой Ерёма останавливался, снимал шапку и долго крестился, за что получал ещё больше тычков. С берега реки через узкий и мелкий рукав телеги перебрались на остров, где и остановились. Мужчины отправились рыбачить, а женщины стали раскладывать провизию и готовить обед. Ерёма остался поодаль с лошадьми. Одна из женщин зашла в шалаш к Ерёме проверить, не заснул ли он и накормил ли лошадей. Ерёма, и верно, заснул, женщина провела в шалаше около часа и вернулась к другим в возбуждённом состоянии. Другая женщина, долго ожидая свою подругу, оправилась на её поиски, но разминулась с ней и провела в шалаше Ерёмы тоже около часу. И когда она, возбуждённая, вернулась к “столу”, то застала только первую женщину, потому что третья отправилась искать её, но, видимо, разминулась в дороге. Эта третья также зашла в шалаш Ерёмы и также провела там с час, после чего была несколько возбуждена. Тут пришли уже и мужчины, и все начали готовить и есть уху, задирая Ерёму, за которого на сей раз стали заступаться женщины, потому что “он тоже человек, как все люди, а не то, что какой-нибудь!” Мужчины никак не могли понять этой защиты: “Обворожил, что ли, вас Ерёма?” Женщины молчали, и каждая глядела в свою сторону. Пообедав и выпив, стали собираться домой. “Переехали опять вброд рукав Волги, отделявший от твёрдой земли, и стали подниматься в гору. Но женщины уже не тыкали зонтиками в спину Ерёму”, хотя он так же останавливался у каждой церкви, а мужчины так же подзадоривали своих жён. Всё.

Был вам и спуск с обрыва, и троекратный повтор одного действия, и подъём на обрыв: возвращение к новой жизни. “Падшие” женщины поняли, что Ерёма — такой же человек, как все люди. Стали ль они после своих “падений” “падшими”? Вот новая формула жизни, которую Гончаров не развил в роман.

Как “Лихая болесть” была преамбулой к творчеству Гончарова первой половины, к “Обыкновенной истории” и “Обломову”, так “Уха” заключала собой “Обрыв”. Здесь, как и в “Обрыве”, кривое пространство человеческой жизни выгнуто как лента Мёбиуса. И понять правое и левое, видимо, невозможно, а ещё видимей — вовсе не нужно.

Литература моралистична, и Гончаров моралист не меньше других. Гончаров, однако, понимает, как может просчитаться художник, если он начнёт морализировать на тему о том, как “показать с уменьем и талантом, // Что женщине не следует гулять // Ни с камер-юнкером, ни с флигель-адъютантом, // Когда она жена и мать”. И Л.Н.Толстой ошибся в своих построениях, изображая несколько моралистично Анну Каренину (как ни верти, а остатки изначального замысла сохранились и в окончательной редакции романа); и М.Е.Салтыков, конечно, перегнул палку, вдоволь поиздевавшись над Толстым в своей эпиграмме.

Мир сложней, горы круче, и вообще существуют обрывы и пропасти, которые не всегда можно и не всегда возможно обойти. И вообще в этой жизни всё относительно. Вот об этом и писал свои романы Гончаров, почему его и читают сейчас не меньше, а едва ли не больше, чем тогда, когда — по мненью многих, судей решительных и строгих — он писал об Обломове как порождении крепостнической России. От этой крепостнической России никуда не уйдёшь, но писателя мы мерим не исторической конкретикой, а способностью отвечать на наши вопросы. Такая способность у Гончарова есть.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://lit.1september.ru/

Характеристики

Список файлов сочинения