6609-1 (635030)

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла

Проблемы сравнительного изучения средневековой литературы (Запад/Восток)

Е.М. Мелетинский

В последние десятилетия средневековая литература в ее специфике все больше привлекает советских исследователей. В этом плане прежде всего надо отметить значение трудов Д.С.Лихачева, неизменно подчеркивающего в своих работах эстетическое значение средневековой литературы (в частности, русской, где это эстетическое значение не всегда лежит на поверхности), важность для нее категории стиля при обусловленности стиля этикетностью и внелитературной функциональностью при ее особых "дополнительных" отношениях с фольклором.

В рамках настоящей статьи хотелось бы особо отметить значение изучения средневековой литературы для общего (историческая поэтика) и сравнительного литературоведения. Трудно понять сосредоточенность большинства современных компаративистов на литературе Нового времени. Это, вероятно, отчасти объясняется недостаточным вниманием к сопоставлениям чисто типологическим, стоящим на грани общего и сравнительного литературоведения. В.М.Жирмунский в весьма содержательном докладе на VI Международном конгрессе ассоциации по сравнительному литературоведению в Бордо в 1970 году (и в более ранних работах тоже) справедливо указывает на целый ряд типологических схождений в средневековых литературах различных регионов, что делает их достойными самого тщательного изучения в сравнительном плане. Я бы хотел к этому добавить, что средневековая литература является не только достойным, но и привилегированным объектом типологической компаративистики, так как литературы различных регионов в этот период относительно независимы друг от друга, развиваются равномерно и потому сравнимы между собой без особых ограничений и оговорок. Внутри культурно-исторических регионов они, наоборот, очень тесно связаны между собой и в силу этого достигают известной однородности. Эта однородность обеспечивается гегемонией, например, франко-провансальской литературы в западноевропейском регионе, арабской - на Ближнем Востоке, китайской - на Дальнем Востоке. Что же касается гипотез о влиянии арабской лирики на провансальскую и особенно персидского романического эпоса на французский куртуазный роман, то эти гипотезы обоснованы довольно слабо, что и было отмечено В.М.Жирмунским в его докладе. Конечно, контакты между арабской и романской лирикой в Испании безусловно имели место, но никак не сводились к прямому заимствованию. Что касается французского и персидского романического эпоса, то здесь и контакты маловероятны.

В условиях совершенно самостоятельного и почти совершенно независимого развития литератур разных регионов в средние века типологическое схождение просто бросается в глаза. Однако в эпоху Возрождения типологическое сходство несомненно уменьшается за счет своеобразного и интенсивного развития гуманистической культуры в европейских странах (пусть даже на еще достаточно средневековом фоне, т. е. при наличии достаточно средневековой "периферии"). Когда "революционный" культурный процесс эпохи Возрождения несколько затихает, типологические аналогии снова становятся более отчетливыми (ср. литературу XVII и отчасти XVIII веков в Европе и на Дальнем Востоке), так как общая линия социально-экономического развития едина. В XVIII и особенно в XIX веке расхождения снова увеличиваются, а схождения начинают принимать характер заимствования, влияния на основе прямых контактов. С конца XVIII века начинается формирование "мировой литературы": на рубеже XVIII-XIX веков европейские романтики в какой-то мере знакомятся с литературой Востока и отчасти ею вдохновляются, а на рубеже XIX-XX веков восточные литературы осваивают ускоренным темпом достижения европейского просвещения и романтизма, а затем реализма и модернизма. Европейский модернизм, в свою очередь, учитывает результаты восточной мысли и восточной поэзии.

Приведенная схема должна подчеркнуть привилегии медиевистики в области типологической компаративистики и ложность популярных поисков типологических схождений в рамках Ренессанса. Очень важен вопрос: на каком уровне имеют место эти типологические схождения? Нет сомнения в известной аналогии, отчасти и тождестве, социально-исторических процессов в Европе и Азии, хотя бы эти процессы и шли в Азии замедленным темпом. Эти социально-исторические и общекультурные процессы, например начинающееся разложение феодальной системы и рост городской культуры, создают некоторые общие предпосылки для литературного развития, но не определяют последнее достаточно четким образом. Может быть, решающим является уровень идеологически-художественных течений, таких, как Ренессанс (впоследствии Просвещение)?

Мы знаем, как настойчиво искали Восточный Ренессанс такие выдающиеся ученые, как Ш.И.Нуцубидзе, Чалоян, Н.И.Конрад и некоторые другие. Они при этом исходили, во-первых, слишком буквально из благородной идеи единства и принципиальной равноценности культурных и национальных ареалов и соответствующих литератур, а во-вторых, из несколько оценочного восприятия Ренессанса как чего-то более "достойного", чем средневековая литература. В действительности средневековая литература породила высокие и оригинальные "ценности", которые впоследствии частично были превзойдены, а частично утеряны. Концепция Восточного Ренессанса, с одной стороны, "смазывала" своеобразие европейского культурного развития (с его обращением к европейской античности и ее гуманистическим переосмыслением), а с другой - затемняла явный параллелизм между целым рядом явлений в литературах Запада и Востока: например, китайская лирика танской эпохи как якобы "ренессансная" изымалась из сферы сопоставлений с лирикой средних веков других народов; так же обстояло дело с Низами и Руставели, чье стадиальное сходство с Кретьеном де Труа или Вольфрамом фон Эшенбах буквально бросается в глаза. Теория Восточного Ренессанса ослабила некоторые возможности сравнительного изучения средневековых литератур и привела к "европоцентризму" наизнанку.

Стадиальные типологические схождения в средневековой литературе обнаруживаются главным образом на жанровом уровне, при этом имеются в виду макрожанры (большие жанры и жанровые комплексы), а не микрожанры, тесно связанные с топикой, языком, музыкальными мелодиями и метрическими схемами. Сопоставление различных средневековых литератур на жанровом уровне в большей мере, чем на других уровнях, обнаруживает типологические схождения и подтверждает универсальный характер основных жанровых форм. Эта универсальность выступает на фоне значительной пестроты (гетерогенности) генетических истоков и процессов и на фоне культурно-исторического своеобразия ареалов, которые отчасти отражают специфику христианской, мусульманской и буддийской культур.

Исключительный интерес представляет типологическое сопоставление лирики Франции, Пиренеев, Германии, Ближнего, Среднего и Дальнего Востока. Буквально повсюду находим переплетение народной струи, прямо восходящей к ритуально-календарным корням и возвышенной любовной и военной или гражданской поэзии. Параллелизм узритской арабской лирики и любовных канцон трубадуров коррелирует с параллелизмом куртуазной и суфийской любовных концепций и с яркими аналогиями между легендарными биографиями провансальских трубадуров и арабских поэтов высокой любви (ср. также аналогичные предания в Японии). Я уже не говорю об отдельных мотивах, например отраженных в провансальских альбах и лирической поэзии у большого числа народов (об этом имеется специальная книга А.Хатто "Эос"). Провансальские сирвентес тематически напоминают стихи о войне, политические и нравственные раздумья в китайской лирике танской эпохи, однако сходная тематика только заостряет впечатление от огромных различий: китайская лирика гораздо больше сосредоточивается на разлуках, утратах, народных страданиях.

Психологический параллелизм чрезвычайно характерен для всей средневековой поэзии, но проникнутая меланхолией пейзажная лирика специфична для Дальнего Востока. Воспевание вина и дружбы находим на Ближнем и Дальнем Востоке, да и в Европе (но не у трубадуров, а в неолатинской лирике вагантов), но всюду совершенно по-разному.

К сожалению, пока приходится отказаться от серьезных и систематических сравнительных штудий в области лирической поэзии из-за филологических трудностей, из-за слишком тесной связи между лирической поэзией и языками, столь различными и трудными; тут необходимы подлинно коллективные усилия. Более доступны для сопоставительного исследования повествовательные жанры. Начну с малых жанров.

Я не останавливаюсь на сравнении западной (христианской) и восточной (буддийской) агиографии, а тут есть много интересного. Например, в христианских легендах преобладают чудеса и особенно мученичество за веру, а в буддийских - самопожертвования святых из сострадания к различным живым существам и т. д. Буддийские легенды сыграли относительно большую роль в развитии повествовательного искусства, частично и европейского. Что касается сказки, то при всем сходстве сказочных мотивов и учете частичного влияния, шедшего с Востока на Запад, следует отметить резкое отделение жанровой разновидности волшебной сказки от анекдотической или новеллистической, от животной (басни), а также от иллюстрирующих проповеди exempla на Западе и сильного смешения этих разновидностей на Востоке, отчасти благодаря большему упору на дидактику и буддийскому представлению об участии животных в циклах переселения душ.

Классическая волшебная сказка, описанная В.Я.Проппом как линейная последовательность 31 функции, не имеет на Востоке строго адекватного соответствия. Фундаментальная схема классической волшебной сказки предполагает прежде всего два основных звена (предварительное испытание для приобретения волшебного средства или помощника и основное испытание для достижения сказочной цели, по большей части - женитьбы на царевне и повышения таким способом социального статуса), иногда три (третье - испытание на идентификацию). При этом волшебный помощник фактически действует в основном испытании за героя. На Востоке также часто фигурируют чудесные помощники и предметы, но указанная композиционная схема не стала обязательной.

Пользуюсь случаем отметить некий парадокс: волшебная сказка, при всей своей волшебности, не так уж претендует на сообщение о чем-то удивительном, поскольку она в значительной степени восходит к обязательным "переходным обрядам" (прежде всего инициации, затем свадьбе), моделирующим жизненный путь, становление, почти "обязательную" судьбу героя. В то же время новеллистическая сказка, которая на Западе вообще лишена "волшебных" мотивов, претендует на изображение удивительного и исключительного случая (вспомним определение Гёте новеллы: "одно неслыханное происшествие"). Поэтому включение волшебного элемента в китайскую, индийскую или арабскую средневековую "новеллу" является вполне естественным. Следует учесть, что ранние формы новеллы в Европе развились прежде всего из анекдота (и отчасти в результате "бытовизации" волшебной сказки), анекдотический элемент уравновешивает агиографический даже в церковных "примерах" (exempla). В Индии наряду с анекдотом и легендой еще большее значение в генезисе повествования новеллистического типа (обычно "обрамленного", в Европе "обрамление" стало обязательным позже) имела басня, восходящая в конечном счете к сказкам о животных, но успевшая пронизаться дидактическим пафосом. В Китае же в генезисе новеллы решающую роль играла мифологическая быличка о контакте героя с небожителями, духами мертвых, очень часто с мелкими демоническими существами - оборотнями (особенно с лисами), с волшебниками и предсказателями. Поэтому волшебный элемент сохраняется в китайской новелле на протяжении всего ее развития. Но этот волшебный элемент не моделирует ритуально отмеченные ступени становления личности и судьбы героя, как в европейской волшебной сказке, а напротив, выражает нечто исключительное и удивительное. Характерны термины, которыми обозначалась в Китае средневековая новелла - "Чжигуай", т. е. "рассказы о чудесах", и "и-вэнь", т. е. "услышанное об удивительном".

Мифологическая быличка задала в Китае саму композиционную схему: встреча при необыкновенных, таинственных обстоятельствах с духом умершего, с небесной феей или лисой-оборотнем, предсказателем и последствия этой встречи - чудесный дар, женитьба на чудесной жене (ср. сказочный сюжет № 400 по указателю Аарне-Томпсона), чудеса волшебников. Если сравнивать эту "волшебную" китайскую новеллу с классической волшебной сказкой, то она ближе всего к звену "предварительное испытание" волшебной сказки (встреча героя с будущим чудесным помощником, в том числе - с "чудесной женой"), но в китайской сказке собственно нет никакого испытания, а только удивительное происшествие, которое может содержать и какой-то нравственный урок для героя.

В процессе развития китайской новеллы возникает более глубокая постановка вопроса о нравственной ответственности, воздаянии, судьбе, характере. Постепенно стирается грань между небесными феями и лисами-оборотнями (последние получают амбивалентное освещение), а затем их замещает гетера (занимающая в обществе маргинальное положение, образ ее также амбивалентен) или иная красавица, разрабатываются мотивы любви и страсти вплоть до изображения роковой индивидуальной страсти, как в европейском рыцарском романе. Китайская средневековая литература не знала рыцарского романа, и танская любовная новелла частично выполняла его функцию. Отдаленно можно сравнить танскую новеллу с лэ Марии Французской и ее последователей. Собственно бытовая китайская более демократическая новелла XIII-XVI вв., так называемая хуабэнь, с ее плутовскими и отчасти эротическими мотивами, уже напоминает западноевропейские фаблио и шванки. Только очень характерные для нее детективные сюжеты не находят соответствия в средневековой европейской новеллистике.

В Индии, как уже отмечено, сначала преобладают анималистические басенные сюжеты (особенно в "Панчатантре"), к которым добавляются разнообразные эпизоды плутовских проделок и контрплутовских действий, некоторые эротические моменты. Постепенно число анималистических аллегорий уменьшается, плутовские и эротические мотивы, завершающиеся нравоучительным финалом, развертываются (особенно в таких сборниках, как "Шукасаптати" или "Веталапанчавиншати") на подлинно бытовом фоне, появляются и рассказы авантюрного плана о всякого рода превратностях, счастливо оканчивающихся (особенно в "Океане сказаний"). В индийской повествовательной литературе такого рода имеется много собственно новеллистических мотивов (много так называемых бродячих, в том числе попавших в Европу), но ситуативность, фатализм, дидактизм, абстрактный комизм препятствуют возникновению подлинно новеллистического "самодеятельного" героя, обладающего отчетливой индивидуальностью.

Более высокую степень "новеллизации" представляет не только китайская, но даже арабская сказка из "1001 ночи". В более архаическом слое очень сильно индо-персидское влияние и немало еще волшебных мотивов, связанных главным образом с заколдованием и расколдованием. Однако в целом в арабских сказках волшебный, а также анекдотический элемент ослаблен и подчинен собственно новеллистической специфике. Уже в так называемом египетском слое "волшебные" существа подчинены талисману. Комические мотивы, популярные рассказы об остроумных ответах и т. п. не просто описывают выход героя из трудной ситуации, но обнаруживают постоянные личные свойства героев. Детективные и плутовские истории окрашены местным культурным колоритом, но во многом аналогичны сюжетам китайских хуабэней. Арабские любовные новеллы наряду с примитивными сказочными историями о поисках "суженой" знают и рассказы о непреодолимых или трудно преодолимых препятствиях на пути влюбленных (сам герой в этих новеллах обычно беззаботен и беспомощен и кто-то ему помогает), а также истории любовного безумия, трагической любви. Вне "1001 ночи" имеются отдельные предания о страдающих от любви поэтах, вроде Кейса-Меджнуна. Вот эти-то легенды о поэтах напоминают биографии провансальских трубадуров, так же как "узритская" концепция высокой любви напоминает куртуазную. В любовных новеллах "1001 ночи" ситуации и отдельные поступки героев также являются одновременно демонстрацией благородных свойств героев, в чем проявляется известная зрелость жанра новеллы. Некоторые арабские любовные новеллы, так же как танские новеллы в Китае, выражают поэтическое умонастроение, которое в Европе характерно для лэ и даже куртуазных романов, тогда как арабские романические повествования (см. о них ниже) гораздо примитивнее европейских куртуазных романов или романического персидского эпоса. Арабские плутовские "макамы" (не входящие в "1001 ночь" и литературно-стилистически гораздо более изощренные) поднимают плутовскую тему на более высокую ступень, чем в Китае, и кое в чем предвосхищают позднее возникший европейский плутовской роман.

Характеристики

Тип файла документ

Документы такого типа открываются такими программами, как Microsoft Office Word на компьютерах Windows, Apple Pages на компьютерах Mac, Open Office - бесплатная альтернатива на различных платформах, в том числе Linux. Наиболее простым и современным решением будут Google документы, так как открываются онлайн без скачивания прямо в браузере на любой платформе. Существуют российские качественные аналоги, например от Яндекса.

Будьте внимательны на мобильных устройствах, так как там используются упрощённый функционал даже в официальном приложении от Microsoft, поэтому для просмотра скачивайте PDF-версию. А если нужно редактировать файл, то используйте оригинальный файл.

Файлы такого типа обычно разбиты на страницы, а текст может быть форматированным (жирный, курсив, выбор шрифта, таблицы и т.п.), а также в него можно добавлять изображения. Формат идеально подходит для рефератов, докладов и РПЗ курсовых проектов, которые необходимо распечатать. Кстати перед печатью также сохраняйте файл в PDF, так как принтер может начудить со шрифтами.

Список файлов сочинения