3715-1 (634872), страница 5

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 5)

Гумилев продолжал вести себя по-холостяцки, не стесняясь присутствием жены. Не прошло и одного брачного года, а он уж с мальчишеским задором увивался за всеми слепневскими девушками" (Маковский С. Николай Гумилев по личным воспоминаниям. ВГ. С. 86).

В октябре 1910 г. Гумилев уезжает в длительное путешествие в Африку. В ноябре того же года Ахматова пишет о своем замужестве уже в прошедшем времени:

Он любил три вещи на свете:

За вечерней пенье, белых павлинов

И стертые карты Америки.

Не любил, когда плачут дети,

Не любил чая с малиной

И женской истерики.

…А я была его женой.

Тоска и заброшенность читаются в ее стихах тех лет.

Сегодня мне письма не принесли:

Забыл он написать, или уехал;

Весна как трель серебряного смеха,

Качаются в заливе корабли.

Сегодня мне письма не принесли…

Он был со мной еще совсем недавно,

Такой влюбленный, ласковый и мой,

Но это было белою зимой,

Теперь весна, и грусть весны отравна,

Он был со мной еще совсем недавно…

Гумилев вернулся в конце марта 1911 г., но эта поездка не была последней. В Петербурге одинокая, загадочно-печальная Ахматова вызывала всеобщее сочувствие, Гумилевым возмущались. 18 сентября 1912 г. родился их единственный сын Лев. Мемуаристы пересказывали жутковатую историю о том, как в ночь, когда жена рожала, и роды были тяжелые, так что проходили в больнице, Гумилев где-то кутил с приятелями и за всю ночь даже не поинтересовался, родился ли ребенок и жива ли мать. Бесчувственным зверем Гумилев не был и жену по-своему очень любил, но если этот рассказ – правда, то, значит, непонимание между ними на тот момент достигло апогея.

…Древний я отрыл храм из-под песка,

Именем твоим названа река,

И в стране озер семь больших племен

Слушались меня, чтили мой закон.

Но теперь я слаб, как во власти сна,

И больна душа, тягостно больна.

Я узнал, узнал, что такое страх,

Заключенный здесь в четырех стенах;

Даже блеск ружья, даже плеск волны

Эту цепь порвать ныне не вольны.

И тая в глазах злое торжество,

Женщина в углу слушала его.

"Как бы то ни было, но уже задолго до войны Гумилев почувствовал, что теряет жену, почувствовал с раскаянной тоской и пил "с улыбкой" отравленную чашу, приняв ее из рук любимых, как заслуженную кару, ощущая ее "смертельный хмель"" (Маковский С. Николай Гумилев. – ВГ. С. 63).

Но все же удивительно, как этот гордый воин умел сокрушаться сердцем, сравнивая себя с героем индийского эпоса, проигравшим

возлюбленную в кости, и как он умел с уважением относиться к выбору женщины, в конце концов отвергшей его.

…Я молод был, был жаден и уверен,

Но дух земли молчал высокомерен,

И умерли слепящие мечты,

Как умирают птицы и цветы,

Теперь мой голос медлен и размерен,

Я знаю: жизнь не удалась… и ты,

Ты, для кого искал я на Леванте

Нетленный пурпур королевских мантий,

Я проиграл тебя, как Дамаянти

Когда-то проиграл безумный Наль.

Взлетели кости, звонкие, как сталь,

Упали кости – и была печаль.

Сказала ты, задумчивая, строго:

"Я верила, любила слишком много,

А ухожу, не веря, не любя,

И пред лицом Всевидящего Бога,

Быть может, самое себя губя,

Навек я отрекаюсь от тебя" –

Твоих волос не смел поцеловать я,

Ни даже сжать холодных тонких рук,

Меня пугал и мучил каждый звук,

И ты ушла, в простом и темном платье,

Похожая на древнее распятье… ("Пятистопные ямбы")

Впрочем, кто из них кого бросил – трудно понять. В том, что каждый называл брошенным себя, было и особое душевное благородство – каждый осознавал свою потерю, но не доходил до уничижения противоположной стороны. Фактически их разрыв состоялся еще до начала Первой мировой войны, хотя до ухода Гумилева в армию они еще жили под одной крышей, а официально развод был оформлен только в 1918 г. Их сына воспитывала мать Гумилева, Анна Ивановна. Но то, что на сыне этих двух выдающихся людей природа, вопреки ожиданиям, отказалась "отдохнуть", может быть, служит лишним подтверждением, что на их недолгом и несчастливом браке почивало какое-то особое благословение. И хотя официально Ахматовой посвящено совсем немного стихотворений Гумилева (сама она насчитывала двадцать два, хотя бы косвенно относящихся к ней), ее образ вновь и вновь появляется в его лирике.

Ангел лег у края небосклона,

Наклонившись, удивлялся безднам:

Новый мир был синим и беззвездным,

Ад молчал, не слышалось ни стона.

Алой крови легкое биенье,

Хрупких рук испуг и содроганье,

Миру снов досталось в обладанье

Ангела святое отраженье.

Тесно в мире, пусть живет, мечтая

О любви, о свете и о тени,

В ужасе предвечном открывая

Азбуку своих же откровений.

"Небесная невеста"

Перечислять все романы, увлеченности и влюбленности Гумилева в пределах краткого биографического очерка не имеет смысла, но об одном все-таки следует сказать, поскольку оно отразилось в творчестве поэта, весьма своеобразно подчеркнув рыцарские свойства его души. Литературным знакомым поэт почти ничего о нем не говорил, однако родные считали его едва ли не самым серьезным, хотя "бесплотность" этой любви такова, что к ней трудно применить даже слово "отношения".

А.А. Гумилева рассказывает об этом так: "В жизни Коли было много увлечений. Но самой возвышенной и глубокой его любовью была любовь к Маше. Под влиянием рассказов А И о родовом имении Слепневе жила тетушка Варя – Варвара Ивановна Львова, по мужу Лампе, старшая сестра Анны Ивановны. К ней зимой время от времени приезжала ее дочь Констанция Фридольфовна Кузьмина-Караваева со своими двумя дочерьми. Приехав в имение Слепнево, поэт был приятно поражен, когда, кроме старенькой тетушки Вари, навстречу ему вышли две очаровательные молоденькие барышни – Маша и Оля. Маша с первого взгляда произвела на поэта неизгладимое впечатление. Это была высокая тоненькая блондинка с большими грустными голубыми глазами, очень женственная. Коля должен был остаться несколько дней в Слепневе, но оттягивал свой отъезд под всякими предлогами.

Нянечка Кузьминых-Караваевых говорила: "Машенька совсем ослепила Николая Степановича". Увлеченный Машей, Коля умышленно дольше, чем надо, рылся в библиотеке и в назначенный день отъезда говорил, что библиотечная "…пыль пьянее, чем наркотик", что у него сильно разболелась голова, театрально хватался при тетушке Варе за голову, и лошадей откладывали. Барышни были очень довольны: им было веселее с молодым дядей Летом вся семья Кузьминых-Караваевых и наша проводили время в Слепневе.

Маша всегда была одета с большим вкусом в нежно-лиловые платья. Она любила этот цвет, который был ей к лицу. Она была слаба легкими, и когда мы ехали к соседям или кататься, поэт всегда просил, чтобы их коляска шла впереди, "чтобы Машенька не дышала пылью". Не раз я видела Колю сидящим у спальни Маши, когда она днем отдыхала. Он ждал ее выхода, с книгой в руках все на той же странице, и взгляд его был устремлен на дверь. Как-то раз Маша ему откровенно сказала, что не в праве кого-либо полюбить и связать, так как она давно больна и чувствует, что ей недолго осталось жить. Это тяжело подействовало на поэта.

…Когда она родилась, сердце

В железо заковали ей

И та, которую люблю я,

Не будет никогда моей.

Осенью, прощаясь с Машей, он ей прошептал: "Машенька, я никогда не думал, что можно так любить и грустить". Они расстались, и судьба их навсегда разлучила" (ВГ. С. 121 – 122).

В прощальных словах Гумилева легко узнается концовка одного из лучших его произведений, – стихотворения "Заблудившийся трамвай", написанного уже в 1920 г. – где линия Машеньки оказывается главной. Это стихотворение – сложный, взволнованный рассказ о перевернувшемся земном мире и о незыблемых нравственных ценностях. Трамвай, на подножку которого зачем-то вскакивает герой, более напоминает сверхскоростной лайнер или машину времени. После безумного, ирреалистического путешествия во времени и пространстве – "через Неву, через Нил и Сену", с заездом к нищему, "что умер в Бейруте год назад", и в странную "зеленную", где "вместо капусты и вместо брюквы мертвые головы продают", – машина как будто замедляет ход:

…А в переулке забор дощатый,

Дом в три окна и серый газон.

Остановите, вагоновожатый,

Остановите сейчас вагон...

Неказистый городской пейзаж воскрешает в герое щемящие воспоминания:

…Машенька, ты здесь жила и пела,

Мне, жениху, ковер ткала.

Где же теперь твой голос и тело,

Может ли быть, что ты умерла?

Как ты стонала в своей светлице,

Я же с напудренною косой

Шел представляться Императрице,

И не увиделся вновь с тобой…

С точки зрения реальной биографии поэта здесь все перемешано не меньше, чем с точки зрения географии и хронологии в первой части стихотворения. Единственная правда в том, что Маша Кузьмина-Караваева действительно умерла от чахотки двадцати двух лет от роду. Ее памяти посвящено стихотворение "Родос":

…Там был рыцарский орден: соборы,

Цитадель, бастионы, мосты,

И на людях простые уборы,

Но на них золотые кресты.

Не стремиться ни к славе, ни к счастью,

Все равны перед взором Отца,

И не дать покорить самовластью

Посвященные Богу сердца!

Но в долинах старинных предместий,

Посреди кипарисов и роз,

Говорят о Небесной Невесте,

Охраняющей нежный Родос

Сам Гумилев всеми силами стремился и к славе, и к счастью, но смутная мелодия рыцарских веков звучала в его душе. Видимо, именно это обаяние самоотречения, а не простое притяжение женственности и молодости, влекло его к обреченной, нездешней Маше, "небесной невесте", отказавшей себе в праве любить.

А в остальном, – если вернуться к "Заблудившемуся трамваю", в его героине не меньше, чем Маша Кузьмина-Караваева, узнается Ахматова. "Жила и пела", "голос и тело" – едва заметные, но внятные аллюзии к ахматовским стихам:

…В этой жизни я немного видела,

Только пела и ждала… ("Помолись о нищей, о потерянной…")

…А люди придут, зароют

Мое тело и голос мой. ("Умирая, томлюсь о бессмертьи…")

У Ахматовой мысли о смерти тоже были не надуманны: от наследственного туберкулеза умерли две ее сестры, в ее жизни тоже был период, когда, казалось, семейная болезнь ее настигла. Наконец, в "Заблудившемся трамвае" видны и аллюзии к пушкинской "Капитанской дочке" с ее героиней, Машей Мироновой. Отсюда атрибуты XVIII века: напудренная коса, аудиенция у императрицы. Только у Пушкина все наоборот: к императрице идет Маша, чтобы хлопотать за жениха. В опрокинутом мире гумилевского стихотворения императрице представляется герой – видимо, ради своей карьеры, – в то время как умирающая невеста стонет в предсмертной агонии (очень типичный собирательный портрет "героя нашего времени", независимо от пола).

Перед покойной Машей Кузьминой-Караваевой Гумилев ни в чем не был повинен: она не была его невестой, он не только не предавал ее, но даже ездил навестить в Финляндию в ноябре 1911 г. По отношению к Ахматовой у него было больше причин испытывать раскаяние, хотя она и не умерла.

Но даже притом что вся система координат "Заблудившегося трамвая" перевернута, незыблемой остается вертикаль добра и зла. Грозный Медный Всадник преследует не случайную, несчастную жертву – сломленного горем и дерзнувшего возроптать "бедного Евгения", – а человека, совершившего предательство; неколебимо высится "твердыня Православья" – Исаакиевский собор, жива (наверное – у Бога) Маша и мертв тот, кто ее оставил. Только в том, устойчивом мире, живет истинная свобода.

…Понял теперь я: наша свобода

Только оттуда бьющий свет.

Люди и тени стоят у входа

В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий,

И за мостом летит на меня

Всадника длань в железной перчатке

И два копыта его коня.

Верной твердынею Православья

Врезан Исакий в вышине.

Там отслужу молебен о здравье

Машеньки и панихиду по мне…

Последние слова говорит уже как будто сам поэт, вернувшийся в реальную действительность:

…И все же навеки сердце угрюмо,

И трудно дышать, и больно жить…

Машенька, я никогда не думал,

Что можно так любить и грустить.

"Заблудившийся трамвай" – одно из последних произведений Гумилева, свидетельствующее о том, что он уже в полной мере познал "сокрушение сердечное". До его выводов поэту надо было дорасти, обретя внутри себя "древний Родос", цитадель "посвященных Богу" сердец. Эпоха способствовала этому.

Странствия и сражения

В 1913 году Гумилев предпринял новое большое путешествие в Африку – на этот раз во главе целой научной экспедиции. Вместе с ним поехал его племянник, 17-летний Николай Сверчков, сын сводной сестры Александры, "Коля маленький", как его называли в семье. Выехали они в апреле, вернулись только в сентябре. В поездке была заинтересована Академия наук: из Абиссинии были привезены различные коллекции, которые поступили в Музей Антропологии и Этнографии. Для себя поэт привез живого попугая-какаду – светло-серого, с розовой грудкой, и чучело пантеры. А.А. Гумилева вспоминала, как впервые увидела эту пантеру, "черную как ночь, с оскаленными зубами". "Когда мы приехали с мужем в Царское Село к нашим, дверь в гостиную была заперта, что бывало редко. В передней встретил нас Коля и просил пока в гостиную не входить. Мы поднялись наверх к А И, ничего не подозревая; думали, что у Коли молодые поэты. Только когда совсем стемнело, Коля пришел наверх и сказал, что покажет нам что-то очень интересное. Он повел нас в гостиную и, как полагается, меня как даму пропустил вперед; открыл дверь, заранее потушив в гостиной и передней электричество. Было совсем темно, только яркая луна освещала стоящую черную пантеру. Меня поразил этот зверь с желтыми зрачками. Первый момент я подумала, что она живая. Коля был бы способен и живую пантеру привезти! И тут же, указывая на пантеру, Коля громко продекламировал: "…А ушедший в ночные пещеры или к заводи тихой реки – Повстречает свирепой пантеры – наводящие ужас зрачки…"" (Гумилева А.А. – ВГ. С. 124). Гумилев с жаром рассказывал домашним о незабываемых впечатлениях охоты на слонов и леопардов.

О его африканских подвигах рассказывались истории небывалые. Он чуть ли в самом деле не женился на дочери вождя одного из племен, мирил между собой местных царьков, давал сражения. Сформировал собственный отряд из туземцев, которые, маршируя по Сахаре, пели (интересно, на каком языке?):

Нет ружья лучше Маузера!

Нет вахмистра лучше З-Бель-Бека!

Нет начальника лучше Гумилеха!

Может быть, половина этих историй – неправда, но ведь и легенды не рождаются на пустом месте! Однако время "веселой свободы" и мирных путешествий неумолимо близилось к концу. В стихотворении "Память", помянув "мореплавателя и стрелка", Гумилев продолжает:

Характеристики

Список файлов сочинения