3691-1 (634848), страница 3

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 3)

Особая разновидность маргинальной позиции в свете – педантство. Педант не знает светских обычаев, он стремится демонстрировать свою ученость, склонен вести «серьезные» разговоры, готов серьезно и искренне высказывать свое мнение, отстаивать его и даже поучать других, как герой грибоедовской комедии, т. е. это человек, не владеющий поэтикой светского «легкого» («приятного») разговора ни о чем; вообще, человек более книжной, чем устной культуры. Остроумная выходка, остроумная насмешка в свете всегда предпочитается педантству.

«Дендизм»

Отметим, прежде всего, некоторые специфические особенности поведения Пушкина в обществе, которые бросались в глаза современникам и которые могли ассоциироваться с «дендизмом». А.П.Керн сравнивала поведение в обществе Дельвига с пушкинским, и сравнение оказалось не в пользу Пушкина: «Дельвиг соединял в себе все качества, из которых слагается симпатичная личность. Любезный, радушный хозяин, он умел осчастливить всех, имевших к нему доступ. Благодаря своему истинно британскому юмору он шутил всегда остроумно, не оскорбляя никого. В этом отношении Пушкин резко от него отличался: у Пушкина часто проглядывало беспокойное расположение духа. Великий поэт не чужд был странных выходок и его шутка часто превращалась в сарказм, который, вероятно, имел основание в глубоко возмущенном действительностию духе поэта».

Если А.П.Керн объясняет эти особенности поведения Пушкина его романами, то Н.В.Путята апеллирует к сложным отношениям Пушкина с царем и Бенкендорфом: «Среди всех светских развлечений он порой бывал мрачен; в нем было заметно какое-то грустное беспокойство, какое-то неравенство духа; казалось, он чем-то томился, куда-то порывался. По многим признакам я мог убедиться, что покровительство и опека императора Николая Павловича тяготили его и душили».

По-видимому, и Керн, и Путята по-своему правы. Но, кажется, нельзя не отметить какую-то стереотипность в пушкинском поведении, стремление Пушкина к «романтической» или «байронической» маске. Он, разумеется, не мог не понимать, что эти его апатия, рассеянность и мрачность, беспокойное расположение духа, замечались в обществе; однажды, как свидетельствует Керн, пушкинская хандра побудила Илличевского сымпровизировать забавную пародию:

У печки, погружен в молчанье,

Поднявши фрак, он спину грел,

И никого во всей компанье

Благословить он не хотел.

Любопытно, что Илличевский выбрал для своей пародии именно пушкинского «Демона», одну из вершин его «байронизма». Напомним здесь, что бытовой аспект увлечения Пушкина Байроном подчеркивал А.Н.Вульф: «Пушкин, по крайней мере, в те годы, когда жил здесь, в деревне, решительно был помешан на Байроне; он его изучал самым старательным образом и даже старался усвоить себе многие привычки Байрона». Так литература и быт сходятся, как бы взаимоотражаясь; «байронизм» оказывается одним из тех идеологических комплексов, которые соединяют эти две сферы жизни Пушкина. Вместе с тем нельзя не отметить, что этот «бытовой» байронизм был, разумеется, хорошо рассчитанной игрой, был маской, которая позволяла декларировать ориентацию на определенный культурный код, более или менее понятный собеседнику. Одной из возможных интерпретаций этой маски является «дендизм». Если педант пренебрегает светскими обычаями потому, что знает их слишком плохо, то денди – потому, что знает их слишком хорошо. Дендизм в России ассоциировался, конечно, с английской аристократической бытовой культурой и, в частности и прежде всего, с репутацией Байрона и Дж. Бреммеля. Если Байрон, по словам Ю.М.Лотмана, «противопоставлял изнеженному свету энергию и героическую грубость романтика, Бреммель –грубому мещанству “светской толпы” изнеженную утонченность индивидуалиста ».

В связи с этим напомним, что сам Байрон (во всяком случае, в начале 1820-х гг.) вовсе не склонен был отождествлять себя с денди. В «Разрозненных мыслях» Байрон говорит всего лишь о своем «мирном» сосуществовании с кружком денди, о «налете дендизма», достаточном для того, чтобы поддерживать это сосуществование, и о краткости «юношеского» увлечения «дендизмом». Другое дело, что поведение Байрона могло восприниматься в России именно как сознательная ориентация на дендизм.

Поведение Пушкина в обществе вообще вряд ли может быть определено как «дендистское». Дело в том, что такие детали одежды, как английский фрак и лорнет, и такие особенности поведения в свете, как «апатия», «замкнутость», «мрачность» и т. п., на самом деле мало что решают: все это, разумеется, легко доступно самым поверхностным подражателям. И денди это хорошо понимает. Если не Байрон, то уж во всяком случае Бреммель (с их поведением Ю.М.Лотман готов соотносить поведение Пушкина) был в центре внимания людей своего круга именно как законодатель светской моды. Но репутация Пушкина в высшем свете ничего подобного в себе не заключает: роль законодателя, в общем, Пушкину не свойственна.

Заглавного героя пушкинского романа в стихах У.Миллз Тодд III характеризует так: «Евгений, как и все прочие, начинает с того, что строит свою жизнь по литературному образцу: он – денди, холодный, насмешливый, деструктивно безнравственный. Хотя к такой роли его и подготовило воспитание, играет он ее с педантическим совершенством, которым обязан только себе самому, – ест только то, что следует, носит только то, что следует, появляется только там, где следует. Его жизнь в обществе подобна произведению искусства, имеющему цель в самом себе, она – объект эстетического созерцания. Денди прославляет форму и, по знаменитому определению Бодлера, диктует ее. В этом он – мужская параллель хозяйке салона, какой становится Татьяна в последней главе. Но в то время как создание Татьяны, ее “текст” – салон – задает нравственный императив светского общества (цивилизованность) тем, кто посещает его, “текст” Евгения – он сам – объединяет членов общества в любовные треугольники, которые держатся на Овидиевой науке любви, на аристократической боязни показаться смешным и на том, что Евгений владеет, по меньшей мере, тридцатью условными масками». Эта характеристика во многом справедлива, но не точна. Во-первых, Онегин именно «не диктует форму»: ведь он полностью, как подчеркивает исследователь, подчинен ей: «ест только то, что следует, носит только то, что следует, появляется только там, где следует», соотносясь, отметим, не только с «литературными образцами», но и с обычаями, принятыми людьми его круга. Во-вторых, если все же Онегин –денди, то очень странный: это денди, который в свете пользуется репутацией педанта. Напомним хрестоматийно известные строчки:

Онегин был по мненью многих

(Судей решительных и строгих)

Ученый малый, но педант:

Имел он счастливый талант

Без принужденья в разговоре

Коснуться до всего слегка,

С ученым видом знатока

Хранить молчанье в важном споре,

И возбуждать улыбку дам

Огнем нежданных эпиграмм.

Итак, Онегин, которого современный исследователь считает денди, в глазах того общества, которое его окружает в романе, является педантом. Здесь уместно напомнить, что Пушкин нигде не называет своего героя денди. Быть одетым как денди еще не значит быть денди. Может быть, единодушный приговор «судей решительных и строгих» характеризует не столько Онегина, сколько их самих, их забавную ограниченность и недогадливость? Так или иначе, высшее общество, представленное в первой главе романа в стихах, как бы дезориентировано в том, что касается Онегина: его «дендизм» никто не замечает, более того, его объявляют педантом, т.е. его поведение «прочитывают» с помощью прямо противоположного культурного кода. При этом сама «светскость» поведения Онегина может быть, очевидно, поставлена под сомнение: ведь «выставлять напоказ» в обществе «свою ученость», разумеется, не принято, точно так же, как и «с апломбом судить обо всем».

Итак, допустим, что высшее общество изображено в первой главе иронически, оно чересчур поспешно в своих приговорах. Но как воспринимает Онегина петербургское избранное общество в восьмой главе, в салоне Татьяны, где «разумный толк» был «без педантства»? Если в первой главе решительные судьи не склонны трактовать поведение Онегина как розыгрыш, то здесь говорится о его склонности «морочить свет», т.е., очевидно, заставлять свет теряться в догадках о причинах его не совсем обычного поведения, игровой характер которого дополнительно подчеркивает список масок, в которые Онегин может облечься («Мельмот, космополит, патриот, гарольд...»). Но, как и в первой главе, о нем не говорят как о денди. Более того, поведение Онегина в обществе (он молчалив и задумчив («Стоит безмолвный и туманный»), скучает или тяготится окружающими его людьми («Что, сплин иль страждущая спесь / В его лице»), готовы объяснить его стремлением походить на «ханжу» или «квакера».

Разумеется, в этом строгом приговоре не больше истины, чем в том, согласно которому Онегин был признан педантом.

Так или иначе, если Онегин – денди, то в петербургском обществе этого никто не замечает. Следовательно, если мы признаем, что Пушкин действительно считал своего героя денди, то мы должны признать и то, что в петербургском высшем свете эта роль была маргинальной и не имела сколько-нибудь существенного значения. Ведь денди не просто хочет эпатировать общество: как известно, он вместе с тем и нуждается в нем, как театральный актер нуждается в зрителях.

Законодатель

Амплуа законодателя светского поведения и светского вкуса было одним из наиболее сложных. С одной стороны, законодатель выступал как хранитель определенной традиции, определенной нормы или системы норм. С другой стороны, именно законодатель первым порывает с традицией, предлагая что-то новое. При этом законодатель воздействует на окружающих не каким-то словесным заявлением, а прежде всего собственным примером; какие-то перемены (например, в костюме) происходят как бы сами собой: имеет значение, конечно, не стремление того или иного светского человека к роли законодателя, а решение общего мнения, которое одно способно закрепить за кем-то эту роль. Таким образом, законодатель, собственно, оказывается лицом относительно пассивным: не он выбирает эту свою роль, а она выбирает его, не он сам решает, как долго ему исполнять эту роль, а общество, его окружающее.

В этом отношении весьма показателен следующий отрывок из воспоминаний князя Вяземского:

«Особенно памятна мне одна зима или две, когда не было бала в Москве, на который не приглашали бы его и меня. После пристал к нам и Пушкин... Скажу о себе без особенного самолюбия и честолюбия, но и не без чувства благодарности, что репутация моя по сей части была беспрекословно и подачею общих голосов утверждена. Вот этому доказательство. На одном бале, не помню по какому случаю устроенном в Благородном собрании, один из старшин просил меня руководствовать или, скорее, новогодствовать танцами, прибавив без всякого лукавого и насмешливого умысла: “Мы все на вас надеемся: ведь вы наша примадонна”. Чистосердечие и смирение вынуждают меня сознаться, что тогда нас было три примадонны». Итак, Вяземский не без легкой иронии говорит о присвоенной ему роли законодателя («примадонны») в московском обществе; при этом он, однако, испытывает к тем, кто его на эту роль «назначил», «чувство благодарности».

Но если амплуа законодателя определяется обществом, то тесно связанная с ней роль блюстителя светских правил и обычаев, конечно, избирается вполне сознательно. При этом она в принципе может оцениваться двояко – как вполне серьезно, так и иронически, как забавная «мелочность». В этом отношении характерен рассказ Вяземского о своем знакомстве с К.Н.Батюшковым: «Жуковский привез его к Карамзину с которым тогда жил и я. Он был во фраке и в сапогах и вероятно для большей почтительности и официальности при треугольной шляпе. Я тогда Московский львенок, еще до изобретения львиной породы, был возмущен этою неловкостию и нарушением туалетного уложения. Я заметил о том Жуковскому, который крепко сердился на меня и пенял мне за мою мелочность и малодушие» (из письма Вяземского к Бартеневу от 22 апреля 1869 г.). В скобках заметим, что «нарушение туалетного уложения», о котором говорит Вяземский, заключалась в том, что в наряде Батюшкова детали «официальные» (треуголка) сочетаются с «частными» и даже домашними (фрак в это время еще воспринимается как костюм для верховой езды).

Шут

Собственно, роль шута в пушкинское время признается не только неприличной, но и архаичной, восходящей к придворной практике петровского и послепетровского времени, когда шутовские выходки были одним из самых распространенных развлечений при дворе (вспомним хотя бы знаменитый «ледяной дом», выстроенный по приказу Анны Иоанновны для шутовской свадьбы и описанный в известном романе литератором пушкинского времени И.И.Лажечниковым).

В середине – второй половине XVIII века звание шута стало рассматриваться как оскорбительное; в конце же века, в павловское царствование, начинают складываться очень своеобразные циклы анекдотов, в которых рассказывается о рискованных шутовских проделках при дворе, причем объектом осмеяния оказываются уже не шуты, а сам монарх.

Характеристики

Список файлов сочинения