3691-1 (634848), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Итак, провициал – это чужой; при этом поведение провинциала не то чтобы не соответствует принятым в обществе представлениям об определенной норме – и не соответствует, и, может быть, слишком соответствует им. Дело в том, что провинциал учитывает одну, так сказать, идеальную норму, причем имеющую именно литературное происхождение («наши нравоучительные романы») и мало опирающуюся на реальность. Гиперкорректность, повышенная семиотичность поведения провинциала свидетельствуют именно о незнании им света.
Так, например, с точки зрения провинциала салонная речь характеризуется прежде всего как предельно удаленная от простонародной, что далеко не всегда соответствовало действительности. Ср. в черновиках восьмой главы «Евгения Онегина»:
В гостиной светской и свободной
Был принят слог простонародный
И не пугал ничьих ушей
Живою странностью своей:
(Чему наверно удивится
Готовя свой разборный лист
Иной глубокий журналист;
Но в свете мало ль что творится
О чем у нас не помышлял,
Быть может, ни один Журнал!).
Ср. (курсив наш):
Вот крупной солью светской злости
Стал оживляться разговор;
Перед хозяйкой легкий вздор
Сверкал без глупого жеманства,
И прерывал его меж тем
Разумный толк без пошлых тем,
Без вечных истин, без педантства,
И не пугал ничьих ушей
Свободной живостью своей.
«Глупое жеманство» здесь, как видим, в одном ряду с пошлостью, пустой претензией на глубокомыслие («вечные темы») и «педантством», о котором речь впереди.
Разумеется, иронический отзыв Пушкина о «глубоком журналисте», чьи представления о свете столь очевидным образом расходятся с реальностью, не был делом случайным. Приведенную только что черновую строфу из восьмой главы романа в стихах необходимо сопоставить с полемическими статьями Пушкина 1830-х гг. и в первую очередь с одной из заметок 1830 г. (редакторское заглавие – «»). Вот ее текст:
«Но не смешно ли им судить о том, что принято или не принято в свете, что могут, чего не могут читать наши дамы, какое выражение принадлежит гостиной (или будуару, как говорят эти господа). Не забавно ли видеть их опекунами высшего общества, куда вероятно им и некогда и вовсе не нужно являться. Не странно ли в ученых изданиях встречать важные рассуждения об отвратительной безнравственности такого-то выражения и ссылки на паркетных дам? – Не совестно ли вчуже видеть почтенных профессоров, краснеющих от светской шутки? – Почему им знать, что в лучш жеманство и напыщенность еще нестерпимее, чем простонародность (vulgarité) и что оно-то именно и обличает незнание света? Почему им знать, что откровенные, оригинальные выражения простолюдинов повторяются и в высшем обществе, не оскорбляя слуха – между тем как чопорные обиняки провинциальной вежливости возбудили бы только общую невольную улыбку? – Хорошее общество может существовать и не в высшем кругу, а везде, где есть люди честные, умные и образованные.
Эта охота выдавать себя за членов высшего общества вводила иногда наших журналистов в забавные промахи. Один из них думал, что невозможно говорить при дамах о блохах, и дал за них строгой выговор – кому же – одному из молодых блестящих царедворцев. – В одном журнале сильно напали на неблагопристойность поэмы, где сказано, что молодой человек осмелился войти ночью к спящей красавице. И между тем как стыдливый рецензент разбирал ее как самую вольную сказку Бокаччио или Касти – все петерб. дамы читали ее, и знали целые отрывки наизусть. Недавно ист. роман обратил на себя внимание всеобщее, и отвлек на несколько дней всех наших дам от fashionable tales и исторических записок. Что же? Газета дала заметить автору, что в его простонародных сценах находятся слова ужасные: сукин сын. Возможно ли – что скажут дамы, если паче чаяния взор их упадает на это неслаханное выражение? – Что б они сказали Фонвизину, который императрице Екатерине читал своего Недоросля, где на каждой стр. эта невежливая Простакова бранит Еремеевну собачьей дочерью? – Что сказали б новейшие блюстители нравственности и о чтении Душеньки, и об успехе сего прелестного произведения? – Что думают они о шутливых одах Державина, о прелестных сказках Дмитриева? – Модная жена не столь же ли безнравственна, как и граф Нулин?».
Как видим, маска «провинциала» была использована Пушкиным в литературных полемиках 1830-х гг., полемиках, которые, как известно, велись не только по вопросам чисто литературным, но имели и политическое, и общественное значение («аристократизм» – «демократизм»).
Вместе с тем нельзя не отметить, что фигура провинциала вовсе не обязательно вызывала в обществе (а в лучшем обществе и не должна была вызывать) одну насмешку: возможно было сочувствие – и даже некоторый неподдельный интерес, как свидетельствует о том Вяземский, рассказывая об одном «петербургском Молчалине»: «У м е р е н н о е и а к к у р а т н о е (чего-же более) счастие улыбалось ему. Он даже имел некоторые светские успехи. В один из домов, в котором был он домашним, езжали нередко блестящие придворные фрейлины того времени. Им с непривычки полюбилась его несколько-простодушная провинциальность. На танцовальных вечеринках оне даже избирали его себе в кавалеры. Он танцовал хорошо и ловко, одевался всегда прилично и с приметным притязанием на щегольство. Одним словом Молчалин Петербургского издания, очищенного и исправленного, новичек в окружающей его светской среде, был лице довольно своеобразное, не только терпимое, но вообще и сочувственное». Ср. в черновике восьмой главы «Евгения Онегина»:
Никто насмешкою холодной
Встречать не думал старика
Заметя воротник немодный
Под бантом шейного платка.
И новичка-провинциала
Хозяйка [спесью] не смущала
Равно для всех она была
Непринужденна и мила.
Остается отметить, что роль провинциала возникает как бы на границе реальной жизни и литературного текста. Провинциал склонен заменять литературой опыт светского общения. Проецирование своей биографии на тот или иной литературный образец, стремление подражать литературным героям в пушкинскую эпоху характерно главным образом именно для провинциалов. Светский человек не подражает: он использует образцы (литературные или бытовые) как материал для сложной игры, основанной на сочетании преднамеренного и непреднамеренного, импровизации и точного расчета. Он такой как все и вместе с тем он не похож на других; он подражает и вместе с тем переосмысляет объект подражания.
Маргинал
Маргинал, в отличие от роли провинциала, – сознательно избираемая позиция. Демонстрация независимости в обществе предполагала прежде всего умение импровизировать на границе принятой нормы. Именно отступления от нормы фиксируются в обществе, остаются в памяти современников и противопоставляются норме, восприятие которой автоматизировано, как значимые, семиотически отмеченные.
Как нарушение нормы могло расцениваться сознательное или бессознательное смешение различных ролей и масок, стереотипов поведения, принадлежащих к различным культурно – бытовым и общественным сферам, что было чревато дезориентацией общества и человека в обществе, дезориентацией автора и дезориентацией героя, если речь идет о литературном произведении.
В этом отношении показательны, например, некоторые эпизоды из истории восприятия комедии А.С.Грибоедова «Горе от ума». В письме Пушкина к Вяземскому от 28 января 1825 г. читаем: «A propos. Читал я Чацкого: много ума и смешного в стихах, но во всей комедии ни плана, ни мысли главной, ни истины. Чацкий совсем не умный человек, но Грибоедов очень умен». Итак, герою грибоедовской комедии, которого, по мысли автора, именно ум привел к горю, в уме отказано. Еще более определенно Пушкин высказался в письме к А.А.Бестужеву, написанному около того же времени: «Теперь вопрос. В комедии «Горе от ума» кто умное действующее лицо? ответ: Грибоедов. А знаешь ли, что такое Чацкий? Пылкий, благородный и добрый малый, проведший несколько времени с очень умным человеком (именно с Грибоедовым) и напитавшийся его мыслями, остротами и сатирическими замечаниями. Все, что говорит он, очень умно. Но кому говорит он все это? Фамусову? Скалозубу? На бале московским бабушкам? Молчалину? Это непростительно. Первый признак умного человека – с первого взгляда знать, с кем имеешь дело, и не метать бисера перед Репетиловыми и тому подоб.». Итак, Чацкому отказано в уме прежде всего потому, что он неверно себя ведет в московском обществе, как оно представлено Грибоедовым.
Не менее резко оценивал героя грибоедовской комедии Вяземский, опиравшийся на пушкинские мнения. В книге Вяземского «Фон – Визин» читаем: «Сам герой комедии, молодой Чацкий, похож на Стародума. Благородство правил его почтенно; но способность, с которою он ex – abrupto проповедует на каждый попавшийся ему текст, нередко утомительна. Слушающие речи его точно могут применить к себе название комедии, говоря: “Горе от ума!”. Ум, каков Чацкого, не есть завидный ни для себя, ни для других. В этом главный порок автора, что посреди глупцов разного свойства вывел он одного умного человека, да и то бешеного и скучного». Создавая образ Чацкого, Грибоедов, по мнению Вяземского, смешал амплуа обличителя («проповедника») и светского человека, в результате чего возник комический эффект, сочинителем комедии не предусмотренный: взаимоисключающие амплуа светского человека и обличителя пороков как бы дополняются ролью шута, которую Чацкий играет против воли автора. Итак, в пушкинском кругу поведение Чацкого прочитывалось как комически неадекватное, как поведение маргинала . Весьма показательно, что Вяземский решительно противопоставил Чацкому пушкинского Онегина: «Есть люди, которые всецело принадлежат к своему поколению и прикованы к своему времени. Твердости и глубине их убеждений нередко соответствует мелкость их понятий и ограниченность объема их умозрения. Они стеснены и втиснуты в раму, которая облегает их со всех сторон. Это Чацкие, которые плотно сидят на коньке своем и едут все прямо, не оглядываясь по сторонам. То ли дело Онегины! Эти личности гораздо сочувственнее и ближе к человеческой природе».
Так неожиданно на первый взгляд проблема адекватного («правильного») поведения в обществе оказалась связана с центральным вопросом пушкинской литературной современности – вопросом о «герое времени». Грибоедовской концепции этого героя противостоит пушкинская, Чацкий – Онегину.
Вместе с тем чрезвычайно важно, что позиция маргинала – это всегда позиция посредника между различными культурными сферами. Другое дело, что этот посредник не всегда умел добиться понимания. С ролью маргинала может ассоциироваться «экстраординарное» поведение, в основе которого – небрежение приличиями в буквальном смысле. О том, что этот тип поведения не был вполне чужд Пушкину (но, конечно, не в свете), свидетельствует хотя бы запись М. П. Погодина в дневнике от 28 декабря 1826 г.: «У Пушкина. Досадно, что свинья Соболевский свинствует при всех. Досадно, что Пушкин в развращенном виде пришел при Волкове». Встреча представителей двух разных кружков, Погодина («ученый» мир) и Соболевского (мир «золотой молодежи»), оказалась чреватой конфликтом различных типов поведения.
Роль маргинала, разумеется, не избиралась Пушкиным сознательно. Но именно в качестве маргинала воспринимали Пушкина в обществе незадолго до его последней дуэли, когда даже ближайшие к нему люди, такие, как Вяземский, отвернулись от него. В самом деле, трагедия Пушкина, кровавая развязка всей истории в значительной мере была связана с его очень своеобразной изоляцией в обществе и даже в дружеском кругу: если Пушкин полагал поведение Дантеса оскорбительно двусмысленным, то ближайший к Пушкину круг людей видел в салонном «волокитстве» Дантеса лишь дань обычаям, не выходящую за рамки светских приличий. Именно возможность принципиально разных оценок поведения Дантеса, по всей вероятности, и вызвала неоднозначное отношение к нему петербургского общества до и после дуэли. Любопытно, что П.П.Вяземский в 1880 году в статье «Александр Сергеевич Пушкин. 1826 – 1837» подчеркивал «необъяснимость» поведения Пушкина перед дуэлью: «Кн.П.А.Вяземский и все друзья Пушкина не понимали и не могли себе объяснить поведение Пушкина в этом деле. 25 – го января Пушкин и молодой Гекерн с женами провели у нас вечер. И Гекерн и обе сестры были спокойны, веселы, принимали участие в общем разговоре. В этот самый день уже было отправлено Пушкиным барону Гекерну оскорбительное письмо. Смотря на жену, он сказал в тот вечер:? Меня забавляет то, что этот господин забавляет мою жену, не зная, что его ожидает дома. Впрочем, с этим молодым человеком мои счеты сведены». Итак, не Дантес, а Пушкин ведет себя странно, необъяснимо, неправильно, не так, как, по мнению мемуариста, следует. Читаем дальше: «Отец мой употребляет неточное выражение, говоря, что Гекерен афишировал страсть: Гекерен постоянно балагурил и из этой роли не выходил до последнего вечера в жизни, проведенного с Н.Н.Пушкиной. Единственное объяснение раздражения Пушкина следует видеть не в волокитстве молодого Гекерена, а в уговаривании стариком бросить мужа. Этот шаг старика и был тем оскорблением для самолюбия Пушкина, которое должно было быть смыто кровью. Старик Гекерен был человек хитрый, расчетливый еще более, чем развратный; молодой же Гекерен был человек практический, дюжинный, добрый малый, балагур, вовсе не ловелас, ни Дон – Жуан, и приехавший в Россию сделать карьеру. Волокитство его не нарушало никаких великосветских петербургских приличий. Из писем Пушкина к жене, напечатанных в «Вестнике Европы», можно даже заключить, что Пушкину претило волокитство слишком ничтожного человека». Так П. П. Вяземский поправлял «неточный» отзыв своего отца о Дантесе. Но нельзя не отметить, что и сам князь Петр Андреевич в конце жизни существенно изменил свое отношение к Дантесу. В 1873 г. Вяземский писал: «Дантес был виноват перед Пушкиным, как и многие виноваты во всех слоях общества, как и сам Пушкин бывал не раз виноват: т. е. Дантес волочился за замужнею женщиною. Участвовал ли он в подметных письмах, это осталось неизвестным, да и всего вероятнее, что не участвовал, потому что никакой пользы в этом иметь не мог. Известное же письмо Пушкина к Гекерену , исполненное самых невыносимых ругательств для Дантеса таково, что Дантес по обычаям существующим в обществе, не мог не вызвать Пушкина». Итак, Дантес не сделал ничего постыдного, ничего такого, что выходило бы за рамки допустимого или должного: таково отношение к нему Вяземского в конце жизни.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
