3659-1 (634818), страница 4

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 4)

Эта основополагающая альтернатива жизни "с Богом" и "без Бога" неразрывно соединяет в художественно-философском подходе Достоевского элементы антропологии, историософии, эсхатологии и обыденной жизни. "Роковой и вековечный вопрос о необходимости понятия бессмертия души для прогресса", - заключает он в результате раздумий о "тайне человека", как бы соединяя проблемы религии и высокой метафизики с ходом эмпирической истории и конкретной деятельностью людей. "Представьте себе, - замечал писатель в одном из писем, - что нет Бога и бессмертия души (бессмертие души и Бог - это все одно, одна и та же идея). Скажите, для чего мне надо жить хорошо, делать добро, если я умру на земле совсем? Без бессмертия - то ведь все дело в том, чтоб только достигнуть мой срок, и там все хоть гори. А если так, то почему мне (если я только надеюсь на мою ловкость и ум, чтоб не попасться закону) и не зарезать другого, не ограбить, не обворовать, или почему мне если уж не резать, так прямо не жить за счет других, в одну свою утробу?" (I, 30, кн. 1, 10).

В историческом процессе вообще и на каждом его отдельном этапе в частности Достоевский обнаруживает тот же самый фундаментальный парадокс, что и в душе отдельного человека: сознательное, бессознательное или даже воинственное, насильственное забвение идеального измерения бытия и божественного происхождения человека при одновременно автоматически необходимой опоре на так называемые "реалистические" основания, здравый смысл или разумный эгоизм, экономическую выгоду или утилитарную мораль, умаляют высшесмысловые цели существования людей, ослабляют их связи с землей и друг с другом. Тогда место абсолютного идеала как гаранта цели и смысла занимают его суррогаты и идолы, "деревянные, златые али мысленные", по словам одного из персонажей, появляется обманчивая вера в науку, в деньги, в гражданское общество, в свои собственные силы, в прогресс, в построение очередной Вавилонской башни, социального муравейника, превращающегося в курятник, хрустального дворца, оборачивающегося "парикмахерским развитием". Подобные метаморфозы и снижающие, вульгаризирующие исторические модификации в логике писателя как бы заранее запрограммированы тем, что любой "естественный", изобретенный эмансипированным разумом, идеал всегда оказывается поверхностным и грубым, не только не просветляет "темную основу нашей природы", но зачастую маскирует, утончает и усиливает ее разрушительные свойства, а потому попытки его реализации не прерывают, а нередко и разветвляют цепочки господствующих в мире зла и безумия. И в бытовых, служебных, любовных взаимоотношениях людей, и в всеохватных принципах и идеях по видимости не похожих друг на друга "учредителей и законодателей человечества" естественные свойства человеческой природы, если их "натуральность" добровольно не пресечена и не подчинена подлинному и высшему идеалу, ведут в той или иной степени и форме к самопревозношении и уединению личности, ее напряженно-настороженному соперничеству с другими людьми, исканию и приумножению "своего права", утолению разнообразнейших эгоцентрических желаний, предпочтению, говоря словами героя "Записок из подполья", собственного "чая" благополучию всего остального мира. Такие закономерности писатель отмечает как среди индивидуумов, так и в определенных общественных классах, нациях, исторических эпохах, духовно-географических регионах, познавательных методах, чьи "темные" Я становятся единственной твердой опорой и призмой, сквозь которую они смотрят на окружающий мир словно сквозь тусклое стекло, и увлекают его, не замечая, как слепые поводыри, к апокалиптическому концу. Он заключал, что общество имеет предел своей деятельности, тот забор, о который оно наткнется и остановится из-за своего нравственного состояния.

По Достоевскому, отвратить отдельную личность, целый народ или все человечество от подобной перспективы может лишь жизнь "с Богом". Только абсолютный идеал, его духовная высота, нравственная глубина и смыслополагающая сила стирают в душе все остальные идеалы и идолы и позволяют людям не довольствоваться собственной греховной природой, и стремиться к ее преображению, очищают корыстолюбиво-разрушительные побуждения натуры и переводят их в созидательно-человеческую плоскость. Таким идеалом, создающим непосредственность и непобедимость ощущения высшей красоты и подлинной духовной гармонии, делающим благодатный отказ от "натуральных" движений собственной воли "самовольным" и естественным, была для писателя личности Христа, Богочеловека с его совершенной любовью, которая является выражением предельной свободы и одновременно величайшим самостеснением, жертвой, победой над созданной Адамом "натурой". По его убеждению, только христоподобная любовь (и большая или меньшая способность вместить ее в чистом сердце), которая не завидует, не гордится, не превозносится и "не ищет своего", ибо не отождествляется ни с каким частным интересом или естественными склонностями, дающая, а не берущая любовь, которая долготерпит и все переносит, способна преобразить "темную основу нашей природы", возвысить и облагородить приниженную душу человека, восстановить в нем "образ человеческий", изменить и восполнить "укороченное" эгоистической гордостью его сознание. Одна из самых главных и заветных мыслей Достоевского, доверенная его герою, звучит так: "На земле же воистину мы как бы блуждаем, и не было бы драгоценного Христова образа пред нами, то погибли бы мы и заблудились совсем, как род человеческий пред потопом" (I, 14, 290). Потому-то и так важно, заключал писатель, беречь "Знамя Христово", что оно сохраняет твердую почву в различении добра и зла, не позволяет слепотствующему уму увлекаться ложными ценностями, оживляет в очищающемся сердце подлинную любовь. Ту любовь и те силы подлинного благородства и высокой человечности, которые угасают за невостребованностью, но без которых нельзя одолеть нигилистический дух великого инквизитора, принимающий в истории разные обличия и дышащий везде, где заботы о довольстве, пользе или выгоде человека опираются на "темную основу" его природы и где земля обустраивается без небес, счастье без свободы, жизнь без смысла.

Для изображения всего комплекса идей, связанных с "тайной человека" и пронизывающих каждую клеточку эстетического пространства в романах Достоевского, требовался особый художественный метод, который он называл "реализмом в высшем смысле" или, "фантастическим реализмом". "У меня, - отмечал писатель, - свой особенный взгляд на действительность (в искусстве), и то, что большинство называет почти фантастическим и исключительным, то для меня иногда составляет самую сущность действительного. Обыденность явлений и казенный взгляд на них, по-моему, не есть еще реализм, а даже напротив" (Ф.М. Достоевский об искусстве. М., 1973, с. 47). Событийная исключительность, сгущающая в себе жизненные закономерности, для Достоевского намного реальнее обыденности, потому что она незримо слита с более полным, глубоким и целостным объемом действительности. "Нам знакомо, - писал он, - одно лишь насущное видимо-текущее, да и то по наглядке, а концы и начала - это все еще пока для человека фантастическое". (Неизданный Достоевский. Записные книжки и тетради 1860 - 1881 гг. Литературное наследство. Т. 83. М., 1971, с. 81).

Однако, несмотря на окончательную невозможность, писатель постоянно стремился в меру отпущенных ему сил проникать в область "фантастического", концов и начал "видимо-текущего". Его не удовлетворяла система околонатуралистического искусства, ограничивающегося внешнеправдивым отображением актуально-поверхностных процессов жизни, "не видящего дальше носу" и с тем привлекающего массового читателя. Точное фотографическое запечатление узнаваемых современниками событий и психологических состояний делает этот художественный метод доступным для восприятия и понимания многих. Но оборотная сторона такого реализма - нечувствие к глубинным причинам и возможным последствиям текущих явлений, что делает подобный взгляд на действительность фантастическим - но уже не по видимости, а по существу. "Реализм, ограничивающийся кончиком своего носа, - выражает авторское понимание подобных эстетических вопросов один из героев "Подростка", - опаснее самой безумной фантастичности, потому что он слеп" (II, 8, 273).

Размышления писателя о "фантастическом реализме" прямо соотносятся в его произведениях с неразрывной взаимосвязью в изображении людей, идей, событий, поступков. "Фантастичность" его "реализма в высшем смысле" заключается в том, что он не столько показывает знакомую по наглядке видимо-текущую жизнь человеческой души, сколько раскрывает ее корневые истоки. Эти онтологические глубины, воплощаемые в его героях, фантастичны постольку, поскольку они, как "концы" и "начала" социальной действительности, невидимы, подобно корням дерева, на психологической поверхности. И.С. Тургенев считал, что писатель "должен быть психологом, но тайным: он должен знать и чувствовать корни явлений, но представлять только самые явления - в их расцвете и увядании". (Тургенев И.С. Собр. соч. и писем в 30 т. Письма. Т. 4. М., 1982, с. 135). Достоевский же поступает противоположным образом и становится "явным" психологом (а точнее пневматологом), снимает оболочку обыденности со своих героев и воплощает их сущностные духовные свойства, обнажает корни явлений, предопределяющие не только расцвет и увядание, но и само русло развития, направление и судьбу.

Таким образом "фантастический", "зрячий", "высший" реализм соотносится в творчестве Достоевского с целостным изучением границ и пределов природы человека, фундаментальных противоречий его свободы, его идеалов, возможностей и перспектив. Отсюда проистекает пророческий характер его художественного подхода, подчеркнутый им в письме А.Н. Майкову: "Ах, друг мой. Совершенно другие я понятия имею о действительности и реализме, чем наши реалисты и критики… Ихним реализмом - сотой доли реальных, действительно случившихся фактов не объяснить. А мы нашим идеализмом пророчили даже факты. Случалось." (I, 28, кн. 2, 329).

Принципиальная сосредоточенность внимания на "началах" и "концах" человеческой души, глубинное исследование тесной пульсирующей взаимосвязи между законом человеческого духа и результатами его социальной деятельности и давали возможность писателю предвосхищать подлинно объективную, независимую от индивидуального произвола и субъективных представлений различного рода позитивистов, последовательность развития жизни, предсказывать за многие десятилетия конечные результаты определенных общественно-исторических процессов, предупреждать о тупиках грядущего мирового развития.

Список литературы

Для подготовки данной работы были использованы материалы с сайта http://www.portal-slovo.ru/

Характеристики

Список файлов сочинения