3659-1 (634818), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Период зрелого творчества (1860 - 1881)
В годы неволи Достоевский не оставлял писательского труда: в Петропавловской крепости, ожидая приговора, он сочинил рассказ "Маленький герой", в Семипалатинске - повести "Село Степанчиково и его обитатели" и "Дядюшкин сон", а в остроге вел записи тюремного фольклора, составившие "Сибирскую тетрадь". Однако качественно новый этап его творчества начинается именно в 60-е годы, когда он приступает к созданию своих самых значительных произведений, принесших ему всемирную славу как одного из самых глубоких писателей-мыслителей. Вместе с братом Михаилом он также издает журналы "Время" (1861 - 1863) и "Эпоха" (1864 - 1865). В этих журналах формировалась идеология "почвенничества" в полемике с революционными демократами, с позицией "Современника" Н.Г. Чернышевского и "Русского слова" Д.И. Писарева, в дискуссиях с Н.А. Добролюбовым, М.Е. Салтыковым-Щедриным, М.А. Антоновичем и др. Почвенники продолжали обсуждение славянофильско-западнической проблематики в новых исторических условиях, когда активно распространялись идеи естественнонаучного материализма, классовой борьбы, радикальных преобразований на пути к "единоспасающему" прогрессу. Достоевский подчеркивал, что стремление отыскать общую формулу для всего человечества, отлить готовую форму для всех национальностей ставит под сомнение саму идею прогресса, ибо без собственного фундамента и родной почвы "ничего не вырастет и никакого плода не будет", а движение вперед может обернуться невозвратными потерями. В печатавшихся на страницах журнала "Время" "Объявлениях об издании "Времени", "Ряде статей о русской литературе", работе "Два лагеря теоретиков" и других писатель утверждал, что органическое развитие русской культуры и народного самосознания нарушилось Петровскими реформами, которые были исторически необходимы, но проводились не нормальным, естественным путем, а революционными, насильственными, противоречившими народному духу средствами. В результате образовалась огромная пропасть, разделяющая "наше цивилизованное "по-европейски"общество с народом", далеко разводящая интересы разных сословий. Главным губительным следствием удаления высшего слоя общества от "земли" Достоевский считал потерю живых связей с традициями и преданиями, сохраняющими атмосферу непосредственной христианской веры. По его мнению, возвышение над народом и атеизация дворянской интеллигенции создавали благоприятные условия для смещения иерархии духовных ценностей, развития болезненной гордыни ума, вызревания наивной и безграничной уверенности в непогрешимости "науки" и в незаменимости внешних социальных преобразований в деле нравственного благоустроения человечества. Следовательно, необходимо "примирение цивилизации с народным началом" - в его разных, но самых лучших и наиболее глубоких проявлениях.
Эта "почвенническая" логика по-разному отразится и в художественных, и в публицистических произведениях писателя. Например, в "Записках из Мертвого дома" (1860) дантовские картины каторжного ада сочетаются, говоря словами самого автора, с осмыслением "возврата к народному корню, к узнанию русской души, к признанию духа народного". В "Зимних заметках о летних впечатлениях" (1863) Достоевский обнаруживает в природе западного человека "начало особняка, усиленного самосохранения, самопромышления", которое несовместимо ни с каким "братством" - ни с христианским идеалом, ни с социалистическими идеями. Отныне в его сознании существуют как бы две Европы: на смену "первой" Европе "святых чудес", высоких идеалов, вдохновенного духа, мощной культуры, которая жизненно угасает и превращается в музей, в "камни" и "могилы", приходит "вторая" Европа корыстных побуждений, усредненных стандартов, мельчающего вкуса: Европа духовного нигилизма и убийственного позитивизма, где "Бог умер" (Ницше), а "средний европеец" становится орудием "всемирного разрушения" (К.Н. Леонтьев). Писатель с горечью обнаруживает, что "чудеса" многовекового и вдохновенного культурно-исторического строительства на Западе молчат, отступили в тень перед новыми "идеалами", когда "высшее место в Европе отведено миллиону", когда вырабатывается "самый главный кодекс нравственности" (накопить фортуну и иметь побольше вещей), когда лицемерно прикрытые заботы о самообеспечении и самообогащении занимают все внимание человека, когда господствующий индивидуализм отодвигает в сторону всякое помышление об общем благе. В натуре же русского человека, по его убеждению, живет "потребность братской общины", которая сумела сохранить народ, "несмотря на вековое рабство, на нашествия иноплеменников". Именно поэтому он полагал, что в России возможен "русский социализм", т.е. устройство общества на христианских основаниях.
В 1861 г. Достоевский публикует роман "Униженные и оскорбленные", в котором присущее ему в 40-е годы "гуманистическое" изображение "маленьких людей" обогащается элементами будущих романов-трагедий, зондированием эгоцентризма человеческой природы, анализом бессилия "естественной морали" перед господствующим злом. И чем дальше, тем больше социальная неполноценность или значительность героев в художественном мире писателя неизмеримо перекрывается величием или ничтожностью их души и местом на духовно-нравственной "лествице", способностью или неспособностью осознавать и преодолевать собственное "подполье" на пути к "святости". И именно с "Записок из подполья" (1864), которые могут рассматриваться как своеобразное художественно-философское введение к последующим произведениям и в которых заложена скрытая полемика с рационалистическими и сенсуалистическими представлениями о человеке, начинается принципиально целеустремленное выражение центральных идей всего позднего творчества Достоевского. "Только я один, - писал он, - вывел трагизм подполья, состоящий в страдании, в самоказни, в сознании лучшего и в невозможности достичь его и, главное, в ярком убеждении этих несчастных, что и все таковы, а стало быть, не стоит и исправляться!" (I, 16, 329). Писатель приходил к выводу, что "причина подполья" заключается в "уничтожении веры в общие правила. "Нет ничего святого". Оторванный от "почвы" и от "святого", т.е. от христианского идеала, герой "Записок из подполья" оказывается заложником непреображенной человеческой природы и свободы, в свете основополагающих закономерностей и возможностей которых Достоевский станет отныне подвергать глубочайшему философско-эстетическому анализу не только противоречия и тупики в межличностных отношениях, но и ограниченность и утопичность в генеральных идеях социализма, капитализма, цивилизации, гуманизма, позитивизма, науки, прогресса и т.д. В одной из статей о Достоевском Вл. Соловьев сформулировал принципиальный итог, который вытекает из художественных раздумий автора "Записок из подполья" и знаменитых романов над неизбывными условиями и коренными особенностями пребывания человека в мире: "Пока темная основа нашей природы, злая в своем исключительном эгоизме и безумная в своем стремлении осуществить этот эгоизм, все отнести к себе и все определить собою, - пока эта темная основа у нас налицо - не обращена - и этот первородный грех не сокрушен, до тех пор невозможно для нас никакое настоящее дело и вопрос что делать не имеет разумного смысла. Представьте себе толпу людей слепых, глухих, бесноватых, и вдруг из этой толпы раздается вопрос: что делать? Единственный разумный здесь ответ: ищите исцеления; пока вы не исцелитесь, для вас нет дела, а пока вы выдаете себя за здоровых, для вас нет исцеления". (Соловьев Вл. Соч. в 2 т. Т. 2 М., 1988, с. 311).
Продолжая свою мысль, философ подчеркивал, что истинное плодотворное дело и духовный рост возможны тогда, когда в природе и человеке есть положительные силы добра и света, которых нет без Бога. Поэтому неудивительно, что вопросы "что делать?" или "кто виноват?", задававшиеся, как известно, не только Н.Г. Чернышевским или В.И. Лениным, Л.Н. Толстым или А.И. Герценом, но и волновавшие умы ведущих героев-идеологов Достоевского, получали на практике неудовлетворительные ответы, ибо они ставились и решались в границах не только не преображенной, но все более темной основы человеческой природы. В своих главных произведениях Достоевский последовательно раскрывал, что и "лекаря социалисты" и проповедники "разумного эгоизма" и иных подобных идей оказывались в положении слепых поводырей, не способных увидеть скрытое иррациональное содержание рассудочных теорий, подспудные болезни здравого смысла, опасную активность невменяемого по отношению к собственной ограниченности разума, утопичность любых социальных преобразований при опоре на безумно-эгоистические начала деятельности людей.
Автор "Записок из подполья" устами своего героя-парадоксалиста утверждает свободу как глубочайший метафизический корень, основную ценность и одновременно самый крупный камень преткновения в жизнедеятельности людей: Свое собственное вольное и свободное хотение, свой собственный, хотя бы и самый дикий каприз, своя фантазия, раздраженная иногда хоть бы даже до сумасшествия, - вот это-то все и есть та самая, пропущенная, самая выгодная выгода, которая ни под какую классификацию не подходит и от которой все системы и теории постоянно разлетаются к черту. И с чего это взяли все эти мудрецы, что человеку надо какого-то нормального, какого-то добродетельного хотения? С чего это непременно вообразили они, что человеку надо непременно благоразумно выгодного хотения? Человеку надо - одного только самостоятельного хотения, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела".
Свой изощренной диалектикой и практическими действиями идеолог "подполья" как бы демонстрирует универсальные качества непросветленного человеческого сознания и "фантастичность" волеизъявлений "самостоятельного хотения", причудливые "капризы" которого способны разламывать изнутри упорядоченность всяческих рационалистических схем и рассудочных выгод, регламентированность социалистического муравейника или комфорт капиталистического дворца: "А что, господа, не столкнуть ли нам все это благоразумие с одного разу, ногой, прахом, единственно с тою целью, чтоб все эти логарфимы отправились к черту и чтоб нам опять по своей глупой воле пожить" (II, 4, 469) По Достоевскому, глупость и злость воли "гордого человека", доходящие в предельном выражении до "любовного" культивирования своего "подполья", самообожествления, богоборчества и сатанинских дерзаний ("все позволено"), излечиваются лишь благодатной помощью на пути сознательного преодоления собственного подполья и свободной любви к Богу и ближнему, движения к "святому". Поэтому в художественном мире писателя нет, как в традиционном реализме, промежуточных "средних типов", почти все его герои с их сложностью и противоречивостью, непредсказуемостью и нюансированностью проявляют крайние следствия либо причастности, либо непричастности к противоположным началам в трагедии человеческой свободы. Человекобог или Богочеловек, Аполлон Бельведерский или Христос, Царство дьявола или Царство Божие, самообожествление или Богоутверждение - таковы полюсы, которые образуют основные силовые линии "пятикнижия" романиста и скрепляют в нем разнообразный материал одной центральной мыслью: без Бога нет и человеческой личности, а в любом гуманизме всегда, рано или поздно, будет гибельно торжествовать, переодеваясь и маскируясь, "натура" с ее нигилистической гордыней, эгоцентрическими импульсами, властными притязаниями, всяческими "почесываниями", "капризами" и "фантазиями".
Прежде чем приступить к рассмотрению иерархически-смысловой логики, как бы растворенной в непосредственной проблематике главных произведений Достоевского, необходимо раскрыть существенные особенности этой центральной мысли и своеобразие соответствующей ей художествнно-философской методологии. Еще в начале творческого пути он писал брату Михаилу: "Человек есть тайна, ее надо разгадать, и ежели будешь разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время; я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком" (Достоевский Ф.М. Собр. соч. в 15 т. Т. 4. Л., 1989, с. 469 - 470; далее ссылки на это издание, обозначаемое римской цифрой I даются в тексте с указанием тома и страницы (I, 28, кн. 1, 63) По его мнению, в любой общественно значимой деятельности, а в писательской особенно, "надо кореннее браться за дело", то есть исследовательски всматриваться в глубину и суть раскрывающихся явлений, искать их дальние, не видимые на переднем плане, но главные причины в тайниках человеческой природы.
Тщательное исследование тонкостей и неожиданных поворотов человеческой души, сосуществования в ней порою диаметрально противоположных склонностей и побуждений позволяло писателю видеть более общие и самые глубокие духовно-нравственные конфликты, в которых ему открывалась изначальная двусоставность бытия, неизбывное срастание элементов величия и ничтожества человеческого существования. Неискоренимая мерцательная двойственность человеческой природы, соединяющей в себе, если воспользоваться известными строками Г.Р. Державина ("Я царь, я раб, я червь, я Бог"), царские и рабские, божественные и червичные начала, когда во всегда двоящихся картинах мира добро и зло многообразными переплетениями событий и поступков слиты в неразрубаемый узел, а постоянно взлетающий на духовную высоту человек с таким же постоянством шлепается в грязь, с юных лет озадачивала Достоевского и становилась предметом его пристальнейшего внимания. "Атмосфера души человека состоит из слияния неба с землею; какое же противузаконное дитя человек; закон духовной природы нарушен. Мне кажется, что мир наш - чистилище духов небесных, отуманенных грешною мыслью. Мне кажется, мир принял значение отрицательное и из высокой изящной духовности вышла сатира… Как малодушен человек! Гамлет, Гамлет!" (I, 28, кн. 1, 50). Это высказывание словно в зародыше содержит размышления Достоевского в записи 1864 года "Маша лежит на столе…" о срединности и переходности человечества, о человеке как своеобразном мосте, противузаконно соединяющем идеал любви к Богу и ближнему и противуположную идеалу натуру. "Шеф земли" оказывается "пробным существом", способным даже благородство и героизм оборачивать подлостью и пошлостью.
Углубленные исследования самих корней подобных фундаментальных парадоксов, приобретающих на поверхности душевной жизни отдельной личности и общественных отношений в целом многоразличные выражения, становится главной писательской задачей Достоевского. Когда его называли психологом, он уточнял такое определение и говорил о себе как о реалисте в высшем смысле, проникающем в глубины и законы человеческого духа. Его художественно-философскую методологию можно характеризовать как пневматологию, в которой истинное значение психологических, политических, идеологических, экономических, эстетических и иных проблем раскрывается в сопоставлении с тем или иным основополагающим метафизическим образом человека, с его коренными представлениями о своей природе, ее подлинной сущности, об истоках, целях и смысле бытия.
Кто есть человек - продукт стихийной игры слепых сил природы, "свинья естественная", как утверждает, например, Ракитин в "Братьях Карамазовых" и подобные ему персонажи в других романах? Если человек, со всеми своими духовными устремлениями и нравственными страданиями, принимает себя, опираясь на материалистическое мировоззрение, лишь за мышь, пусть и "усиленно сознающую мышь" (так выражается герой "Записок из подполья"), тогда нелепо и нелогично надеяться на какое-то братство и любовь среди людей. (Человек произошел от обезьяны, следовательно, люди должны любить друг друга - так вслед за Достоевским иронизировал Вл. Соловьев над абсурдным силлогизмом, скрытым в основе утопического прожектерства всякого рода современных гуманистов, наивно, неправомерно и опасно сочетавших моральный редукционизм материалистического мировоззрения с эвдемонического человеколюбием). Тогда естественно и логично ощущать или осознавать свою жизнь в категориях самосохранения и борьбы за существование, тайной вражды и скрытого взаимовытеснения, конкуренции и соперничества - в тех категориях, в которых собственно человеческие свойства личности, резко выделяющие ее из природного мира, например, милосердие, сострадание, праведность, честь, совесть и т.п., утрачивают свою подлинную сущность и самостоятельную значимость, либо угасают за невостребованностью и ненадобностью, либо мыслятся, если воспользоваться известным эпиграфом к "Максимам" Ларошфуко, как переряженный порок, как некий условный адаптирующий и корректирующий механизм, играющий на своем уровне и в своей сфере роль аналогичную той, что в психоанализе Фрейда выполняет прагматический принцип реальности по отношению к гедонистическому принципу удовольствия.
И напротив. Если человек воспринимает себя как образ и подобие Божие, тогда он удовлетворяет глубинную, более или менее осознанную потребность в не теряемом со смертью смысле своего существования, а все специфически человеческие свойства, слитые с действенной памятью о Первообразе и его заповедях, становятся, по Достоевскому, не внешней условностью, а внутренней силой, способной преодолеть природный плен биологического отбора, превозмочь иго натуральных страстей, гедонистических склонностей, властных притязаний, господствующей конъюнктуры, своекорыстных расчетов, словом, тех свойств, которые в разной степени, форме и пропорциях торжествуют в миропредставлении и жизненной ориентации "усиленно сознающей мысли" и вносят катастрофические элементы энтропии, дисгармонии и разлада во взаимоотношениях людей. По его неизменному убеждению, от смутно ощущаемого или ясно осознаваемого ответа на главный вопрос о собственной сущности, с разной степенью отчетливости и вменяемости дающий о себе знать, зависит вольное или невольное предпочтение определенных ценностей, направление воли и желаний, та психологическая доминанта, которая в конечном итоге предустанавливает и активизирует идейный выбор или конкретный рисунок жизни, судьбу отдельной личности, целого народа, всего человечества.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
