3655-1 (634814), страница 4
Текст из файла (страница 4)
Для предотвращения подобного развития событий поэт считал необходимым устранять такие последствия "самовластия человеческого я", как властный произвол или чрезмерная опека чиновничества, преодолевать "тупоумие во имя консерватизма" и открывать широкие возможности для творческого почина и личностной самодеятельности народа в рамках его органической связи с истинными традициями и понятиями Божественной Монархии. В родном же отечестве он наблюдал процесс разрыва этих связей и обезбоживание власти: "Только намеренно закрывая глаза на очевидность, можно не заметить того, что власть в России не признает и не допускает иного права, кроме своего, что это право - не в обиду будь сказано официальной формуле - исходит не от Бога, а от материальной силы самой власти, и что эта сила узаконена в ее глазах уверенностью в превосходстве своей весьма спорной просвещенности Одним словом, власть в России безбожна…"
Говоря другими словами, Тютчев принадлежит к числу наиболее принципиальных критиков языческой самодовлеющей державности, которая искажает глубинно-смысловую связь монархии с Богом и становится безразличной к духовно-нравственному состоянию своих "профессионалов". "Полнейшая бессознательность", "безнадежная тупость", "чудовищная подлость" - в таких выражениях он порою характеризовал внутреннюю политику правительства, которое, отступая от своего "сверхъестественного" предназначения, перестает учитывать в должной мере и подлинные национальные интересы России, принимает поверхностные решения, не пренебрегает услугами недостойных чиновников, заводит страну в тупиковые ситуации.
Тютчев придавал большое значение вменяемости или невменяемости людей по отношению к обозначенным критериям, к принципиально различным последствиям жизненных сценариев "с Богом" и "без Бога", к тому, как под благообразной личиной внешней законности скрывается "подлое предпочтение низких выгод". К числу величайших бед "нашего века" он относил непонимание роли нравственных факторов в истории, реального содержания душевно-духовной жизни конкретных людей и "невидимых" законов восходящего или нисходящего движения общества, обнаруживая "отсутствие ума в нашем веке, отупевшем от рассудочных силлогизмов".
Поэт отмечает в политике, идеологии, науке, в жизни в целом, отрицательное воздействие агрессивного рационализма, который он противопоставляет "уму", подлинной мудрости, позволяющей понимать и оценивать текущие события и явления не в позитивистской сокращенности, а в противоречивой сложности, многомерной полноте исторических связей и возможных судеб. Можно сказать, что с этой точки зрения он как бы вслед за Паскалем делит с помощью его категорий всех на "простых", "полуискусных" и "искусных". Не обремененные познаниями простые люди различают добро и зло в новых идеях, учреждениях, установлениях здоровым инстинктом, искусные мудрецы - с помощью "умной" и "полной" рефлексии (мудрец отличен от глупца тем, что он мыслит до конца). Но и те и другие (отчасти из-за подобных качеств) не участвуют в активной общественной жизни. А вот полуискусные (отсюда тянется типологическая нить к полупросвещению у Пушкина, к полунауке у Достоевского, к образованщине у Солженицына и т.п.), которые вышли из естественного неведения простых, но не достигли понимания искусных, составляют самый деятельный слой общества и пытаются изменять и регулировать его законы на основе ограниченного разума и непросветленной натуры, преобразовывая в смутах и волнениях внешний мир, но не достигая духовного и нравственного преображения.
При всяких реформах власти, считает Тютчев, необходимо учитывать (и "искусные" это учитывают), что возможен "произвол в действительности более деспотический, ибо он будет облечен во внешние формы законности, заменит собою произвол отвратительный, конечно, но гораздо более простодушный и, в конце концов, быть может, менее растлевающий…"1. И именно таковым является "наше мнимое право, которое по большей части есть не что иное, как скрытый произвол"2. Скрыты от "полуискусных" не только результаты разницы между "простодушным" и "растлевающим" произволом, но и другие "невидимые" причинно-следственные связи. Поэт формулирует целый ряд "роковых" и парадоксальных закономерностей, обнаруживаемых с христианской точки зрения, с помощью целенаправленного внимания к тому, что происходит на первичном духовном уровне, в нравственной сфере, в психологии человека при доминировании той или иной "политики" или "идеологии". Так, "великие кризисы, великие кары наступают обычно не тогда, когда беззаконие доведено до предела, когда оно царствует и управляет во всеоружии силы и бесстыдства. Нет, взрыв разражается по большей части при первой робкой попытке возврата к добру, при первом искреннем, быть может, но неуверенном и несмелом поползновении к необходимому исправлению.
Согласно наблюдениям Тютчева, многие государственные деятели ошибочно рассчитывают на материальные способы единства там, где недостает духовного единства, что рано или поздно приводит к противоположным результатам, к политическим и военным конфликтам. "Доказательством, - замечает он, - может служить то, что происходит сейчас на Западе. По мере того, как расстояния сокращаются, умы все более расходятся. И раз люди охвачены этим непримиримым духом раздора и борьбы - уничтожение пространства никоим образом не является услугой делу общего мира, ибо ставит их лицом к лицу друг с другом. Это все равно, что чесать раздраженное место для того, чтобы успокоить раздражение…"
Еще одно проявление беспомощности неодухотворенного и чисто внешнего могущества Тютчев видит в том, что сугубо материальное подавление властью (при отсутствии оживотворяющего духа и искренних убеждений) диссидентов и оппозиционеров способно лишь лишить ложные учения "специфического содержания" и придать им несвойственное значение и популярность, "вес, силу и достоинство угнетенной мысли". По мнению поэта, "полуискусные" не могут чувствовать, осязать и понимать "глубокие, глубоко скрытые в исторической почве корни", всех их "плохо, очень плохо учили истории", потому нет ни одного вопроса, который они постигали бы "в его историческом значении, с его исторически-непреложным характером". Отсюда печальный вывод о том, что Россия может погибнуть от бессознательности подобно человеку, который утратил чувство самосознания и держится на чужой привязи.
Тютчев полагает, что процессы, идущие при господстве "полуискусных" в политике и идеологии приводят к тому, что на свет Божий выводятся "выродки человеческой мысли, которыми все более и более наполняется земля Русская, как каким-то газом"2. В результате поэт приходит к самым отчаянным вопрошаниям: "Почему эти жалкие посредственности, самые худшие, самые отсталые из всего класса ученики, эти люди, стоящие настолько ниже даже нашего собственного, кстати очень невысокого уровня, эти выродки находятся и удерживаются во главе страны, а обстоятельства таковы, что нет у нас достаточно сил, чтобы их прогнать?"3 Среди самых разных "обстоятельств" его особенно поражает "одно несомненное обстоятельство", свидетельствующее о том, что "паразитические элементы органически присущи святой Руси": "Это нечто такое в организме, что существует за его счет, но при этом живет своей собственной жизнью, логической, последовательной и, так сказать, нормальной в своем пагубно разрушительном действии. И это происходит не только вследствие недоразумения, невежества, глупости, неправильного понимания или суждения. Корень этого явления глубже и еще неизвестно, докуда он доходит"1. С точки зрения поэта, одна из главных задач и заключается в том, чтобы обнаружить истинную почву и корень "этого явления" и преодолеть бессознательность по отношению к нему.
Беспочвенному "короткому" и внешнему знанию и действию "полуискусных" Тютчев противопоставляет не только мудрость "искусных", но и инстинкт "простых": "инстинкт народных масс выше умозрений образованного люда". В его представлении умудренная власть должна по возможности изолироваться от "паразитических элементов" и обходиться без посредничества "полуискусных" бюрократов и министров, преодолеть свою "безнародность", отказаться от "медиатизации русской народности" (т.е. низведения ее на уровень объекта приложения разных сил и идей): "чем народнее самодержавие, тем самодержавнее народ".
Тютчев убежден, что для "более живого сознания своего Я и своего Права" Россия должна ясно видеть и разлагающую роль "так называемой публики, т.е. не народа, а подделки под него". Он утверждал, что из целого ряда европейских революций победителями вышло "меньшинство западного общества", которое "порвало с исторической жизнью масс и сокрушило все позитивные верования… Сей безымянный народец одинаков во всех странах. Это племя индивидуализма, отрицания"3. Другими словами, речь идет о все тех же "полуискусных", которые (исподволь набирая силу и в России) занимают активную позицию в разных сферах общественной и государственной жизни, существенно влияют на "прогрессивные" изменения, но не постигают историю "в ее исполинском размахе" и не замечают ее нисходящего движения. "Тот род цивилизации, который привили этой несчастной стране, роковым образом привел к двум последствиям: извращению инстинктов и притуплению или уничтожению рассудка. Повторяю, это относится лишь к накипи русского общества, которая мнит себя цивилизацией, к публике, - ибо жизнь народная, жизнь историческая еще не проснулась в массах населения. Она ожидает своего часа, и когда этот час пробьет, она откликнется на призыв и проявит себя вопреки всему и всем. Пока для меня ясно, что мы еще на пороге разочарований и унижений всякого рода…".
Можно сказать, что и это пророчество Тютчева не теряет своей актуальности, равно как и его размышления о новом сословии "полуискусных", о "так называемой интеллигенции". Из его уст раздаются категоричные негативные оценки образованных, но лишенных корней, традиций, полномасштабного разума и истинной иерархии ценностей пролетариев умственного труда: "на то и интеллигенция, чтобы развращать инстинкт", а также отнимать у человека "самые заветные верования". По убеждению поэта, божественная мудрость и народный инстинкт должны соединиться. "Следовало бы всем - и обществу и правительству - постоянно говорить и повторять, что судьбу России можно сравнить с севшим на мель кораблем, который никакими усилиями команды нельзя сдвинуть с места, и только приливная волна народной жизни способна снять его с мели и пустить вплавь".
Большое значение в деле должного или недолжного развития событий Тютчев придавал вопросам цензуры и печати. Навязываемое и формулируемое прессой общественное мнение он оценивал как существенный фактор современной идеологии и политики, способный оказывать как отрицательное, так и положительное воздействие на исторический процесс. Поэт считал, что целям объединения под эгидой царя "публики" и "народа", "государства" и "общества" может служить "просвещенное национальное мнение", выражающее не корыстные интересы и узкие устремления придворно-бюрократической элиты, а "великое мнение" целой страны. В его суждении свобода дискуссий не только не противоречит, но и помогает развитию принципов идеального самодержавия, если оно действительно проникнуто собственными убеждениями и не отступает от них, не дискредитирует себя в лице своих представителей и становится высоким духовно-нравственным камертоном жизни.
Однако в реальной действительности духовно-нравственные законы бытия в лучшем случае воспринимались руководящими кругами как эфемерная "метафизика", а ставка делалась на "прагматизм", демонстрацию силы и доходящие до абсурда запреты "полуискусных" самодержавных чиновников. В представлении Тютчева, лишь опираясь на духовную правду и нравственную высоту, власть может свободно и победно бороться со своими конкурентами. В противном случае, несмотря на внешнюю мощь, духовная ослабленность власти оборачивается усилением материальных аппетитов, эгоистических инстинктов и интеллектуальной пустоты в ее рядах, что и приводит ее к внутреннему подгниванию и постепенному "изнеможению". Следовательно, существенная задача власти заключается в том, чтобы прояснить свое сокровенное религиозное кредо, "удостовериться в своих идеях", обрести "потерянную совесть", став более разборчивой по отношению к духовно-нравственному состоянию своих служителей.
Тютчева не могли не коробить те особенности официальной, казенной, "полицейской" точки зрения, из-за которой устранялись от активного участия в общественной жизни люди с благородными помыслами и одухотворяющим словом, в то время, когда Россия нуждалась в укреплении "нравственных сил в особенности, дабы противостоять окружающим ее опасностям". Объявить преступным направление такого издания, писал он о преследовании журналистской деятельности И.С. Аксакова, издания, которое "постоянно и энергичнее всякого другого защищало все основные начала русского общества, те начала, гласное отрицание которых равнялось бы государственной измене, - это нечто близкое безумию".
На фоне этой "нелепой" и "безумной" борьбы монархической власти с без лести преданными ей подданными Тютчева особенно удивляла ее "парадоксальная" зависимость от тирании пошлого либерализма ("чем либеральней, тем они пошлее"): "Разум целой страны по какому-то недоразумению подчинен не произвольному контролю правительства, а безапелляционной диктатуре мнения чисто личного, которое не только в резком и систематическом противоречии со всеми чувствами и убеждениями страны, но, сверх того, и в прямом противоречии с самим правительством по всем существенным вопросам дня; и именно в силу той поддержки, какую печать оказывала идеям и проектам правительства, она будет особенно подвержена гонениям этого личного мнения, облеченного диктатурой. Подобной аномалии не бывало никогда и нигде, и невероятно, чтобы не искали способа ее устранить".
Поскольку пресса действовала исходя из собственных оценок и выгод, нередко вступавших в "аномальное"противоречие с интересами страны, Тютчев был сторонником "высшего руководства" печатью в деле истинного благоустроения России как правительственной монархии: "мощное, умное, уверенное в своих силах направление - вот кричащее требование страны и лозунг всего нашего современного положения"3. Иначе политический кретинизм и шизофреническое раздвоение между должным и реальным могут принять критические размеры и необратимый характер: "нельзя не предощущать близкого и неминуемого конца этой ужасной бессмыслицы, ужасной и шутовской вместе, этого заставляющего то смеяться, то скрежетать зубами противоречия между людьми и делом, между тем, что есть и что должно бы быть, - одним словом, невозможно не предощущать переворота, который, как метлой, сметет всю эту ветошь и все это бесчестие".
Можно с известной уверенностью предполагать, что, говоря словами эпиграфов к настоящей статье, книжный разум и долгое общение с неправдой сделали полуискусную "элиту" современного мира необратимо невосприимчивой к выводам Тютчева о капитальных последствиях различных сценариев жизни "с Богом" и "без Бога". Но именно ясные христианские критерии, пристальное внимание к первичным духовно-нравственным принципам, несоблюдение которых рано или поздно (порою и в следующих поколениях) влечет за собою соответствующее наказание и нисходящие процессы в истории, позволяли ему за внешними событиями прослеживать накопление бесчестия и бессовестности, лжи и бессознательности, низких выгод и подлых замыслов, готовивших почву для прозреваемых им страшных потрясений и неслыханного варварства. И если "высший реализм" Тютчева, всецело обусловленный его христианским мировоззрением и способный пророчить даже факты, принимать за "миф", "утопию", "иллюзию", тогда не стоит постоянно удивляться разрушительным "странностям" и двойным стандартам отечественной и мировой политики или тому, что хотели как лучше, а получается как всегда.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
