3655-1 (634814), страница 2

Просмтор этого файла доступен только зарегистрированным пользователям. Но у нас супер быстрая регистрация: достаточно только электронной почты!

Текст из файла (страница 2)

Мы в небе скоро устаем, -

И не дано ничтожной пыли

Дышать божественным огнем.

Поэт пишет о непостижимом законе неистощимого водомета "смертной мысли":

Как жадно к небу рвешься ты!..

Но длань незримо - роковая,

Твой луч упорный преломляя,

Свергает в брызгах с высоты.

("Фонтан")

Душа "жаждет горних", животворных вершин, где ступает "небесных ангелов нога". Она хотела бы вырваться из "густого слоя" жизни, оттолкнуть "все удушливо-земное". Однако жизнь охватывает ее "тусклой, неподвижной тенью" и обрекает на постоянное "заключение".

Духовная и познавательная беспомощность человека перед лицом начал и концов его существования и "ужасающей загадки смерти", неразрешимость самых главных вопросов (вспомним упомянутое выше стихотворение "Вопросы"), его угнетающая затерянность во вселенной - подобный настрой личности, освобожденной от социальных одежд и условных иерархий, нередко овладевает поэтом и его лирическим героем. Бесконечность, ничто, пропасть, бездна - эти понятия и образы составляют глубинный метафизический контекст тютчевской поэзии, в котором на какое-то мгновение появляется, "плавает" и исчезает "точка", "атом", "тень" человеческой жизни.

Небесный свод, горящий славой звездной,

Таинственно глядит из глубины, -

И мы плывем, пылающею бездной

Со всех сторон окружены

("Как океан объемлет шар земной…")

О "двух беспредельностях", которые своевольно играют человеком, о его "подвешенном" положении между вечностью и ничто, о "случайности" его существования "на краю" узко земного и вселенского бытия речь заходит во многих стихотворениях Тютчева. Причем подчеркивается удручающая несоизмеримость конечного индивида с бесконечным миром, непреодолимая чуждость "мыслящего тростника" безбрежной, "равнодушной" и "молчаливой" природе. В "бездомной" коперниканской вселенной, в "осиротелом мире" мы "покинуты на нас самих", вынуждены в "борьбе с природой целой" лишь слушать глухие стенания времени "среди всемирного молчанья", наблюдать, как "бледнеет в сумрачной дали", истощается на "краю земли" вместе с "нашим веком и друзьями" бледный призрак человеческой жизни.

Темы и образы мимолетности и ничтожности человеческого я проходят не только через всю лирику поэта ("нашей мысли обольщенье", "греза природы", "злак земной", "облак дыма", "тень, бегущая от дыма"), но и вообще глубоко укореняются в его сознании. "Какое жалкое существо человек", "как ничтожно все, что относится к человеку", "какое сновиденье есть жизнь, боже мой, какое сновиденье", - неоднократно признается он в письмах. "Как мало реален человек, как легко он стирается", "бесследно все, и так легко не быть", - повторяется поэтом в стихах.

Разрешения трагедии человеческого существования поэт нередко искал в одухотворенной и самодостаточной природе, в пантеистическом мировосприятии. Хрупкости человеческой жизни, скоротечным мигам "счастья", безумию "роковых страстей", мукам раздвоенной "сиротской" души, бесследно исчезающему индивидуальном бытию он противопоставляет органически цельную, неизменную, вечно обновляющуюся, плодородную стихию природы:

Чудный день! Пройдут века -

Так же будут, в вечном строе,

Течь и искриться река

И поля дышать на зное

("В небе тают облака…")

Выступая как символ и образ вечности, природа манит поэта своей всеобщностью, в "животворном океане" которой растворяется бесплодно неугомонное Я как "игра и жертва жизни частной". Он признает, что природа не "слепок" и не "бездушный лик", в ней есть "язык", действующий "как откровение", проникающий в душу сквозь ипохондрию и освещающий ее. Стремясь погрузить свое узко ограниченное Я в безбрежный океан мировой жизни, поэт хотел бы выйти из-под власти времени и пространства, смешаться с "миром дремлющим", залить тоску "мглой самозабвенья", обрести покой, говоря словами Е.А. Боратынского, в "златом безмыслии природы", избавиться от мук раздвоенного сознания и самосознания ("дай вкусить уничтоженья"). К мотивам этой своеобразной природной нирваны добавляется у Тютчева мотив особого пристрастия к "матери-Земле", повышенного естественного жизнелюбия, "подсолнуховой" тяги к солнцу.

Однако иллюзорность подобной гармонии быстро дает о себе знать, и в апогее пантеистического слияния с природой ("все во мне и я во всем") лирический герой Тютчева испытывает "час тоски невыразимой". Оказывается, что и в природе нет светлого единства и "никакой загадки", что в мировом космическом строе шевелится хаос, что в дне сокрыта ночь, а в избытке жизни таится все та же смерть. Тютчев обнаруживает, что в пределах самодостаточного натурализма, пантеистического мировоззрения, одухотворения природы невозможно преображение "темного корня" бытия и обретения не теряемого со смертью высшего смысла жизни. И поэт вынужден констатировать, что нет ничего более противоположного, нежели Пантеизм и Христианство, которое есть единственно реальный выход как из иллюзорного обожествления природы, так и из радикального зла.

Человек, предоставленный самому себе и природе, не способен выйти из дурной бесконечности смены сезонов, "дня и ночи", растительно-животного цикла, "прибоя" и "отбоя" житейских волн, из глубиннейших коренных противоречий расколотого и раздробленного мира, не находя ни в чем твердой точки опоры. Но бездонная глубина и принципиальная неустранимость этих противоречий ни социальными переустройствами, ни философскими доктринами свидетельствуют о наличии стоящей за ними тайны, без которой нет никакого смысла в человеческом существовании. Но именно об этом свидетельствует и Священное Писание, примиряя и снимая противоречия человеческой природы, объясняя основания нищеты и величия существования людей в своем догмате о первородном грехе. Не одна природная, а две разные силы действуют в человеке, ибо не может быть стольких противоречий в простом однородном существе: все доброе в нем является отголоском невинного состояния и благодати, а все злое - следствием греха и отпадения. Тютчев пишет о первородном грехе как о "тайне, объясняющей все и необъяснимой ничем" и истолковывает всевозможные иллюзии "своеволия", "самовластия", "апофеоза" человеческого Я в истории как заблуждения, "укорененные в первородной испорченности человека". Он также приходит к убеждению, что в душе есть силы, которые "не от нее самой исходят" и без которых невозможно преодоление раздирающих ее антиномий "двойного бытия", преображение "темного корня" человеческого существования.

Не знаю я, коснется ль благодать

Моей души болезненно-греховной,

Удастся ль ей воскреснуть и восстать,

Пройдет ли обморок духовный?

("Не знаю я, коснется ль благодать…")

Целый ряд стихотворений Тютчева содержит элементы молитвы. Он взыскует "священной простоты" Евангельского слова и напрямую обращается к Богу. "Спаси их, Господи, спаси", взывает поэт о стенающих пловцах на разбитом и затерявшемся в густой мгле корабле, экипаж которого охвачен "ужасом диким". Здесь налицо своеобразная обобщающая символика, относящаяся как к отдельному человеку, так и к Европе, России, всему современному человечеству и его вождям. Подобная же символика содержится и в другом стихотворении:

Пошли, Господь, свою отраду

Тому, кто жизненной тропой,

Как бедный нищий мимо саду

Бредет по знойной мостовой

("Пошли, Господь, свою отраду…")

И хотя Тютчев ощущает мощное давление позитивистского опыта и природных рамок преходящего бытия, он жаждет и надеется, что "есть мир лучший, мир духовный", что "есть нескудеющая сила, есть и нетленная краса". И не Весна, а Иисус Христос дает реальный духовный покой "страдальческой груди", которую волнуют "страсти роковые". Поэтому душа поэта готова "как Мария, к ногам Христа прильнуть". И при посылке дочери Анне Нового Завета он советует, когда "рассвирепеет жизни зло", всей душой припадать к Евангелию. И пустоту, что гложет ум и ноет в сердцах современных людей, может уврачевать лишь "риза чистая Христа". Здесь будет уместно вспомнить решительный вывод Тютчева, что "нужно склонить колена перед Безумием креста или все отрицать".

Во многих стихотворениях налицо по-разному проявляемое стремление поэта выйти из границ природного существования, когда человек смутно сознает себя "лишь грезою природы", чья всепоглощающая бездна пожирает ее детей вместе с их "подвигом бесполезным". Один из шагов на этом пути - отказ от абсурдной идеи автономной природы, признание Творца всего видимого и невидимого, Бога-Вседержителя. Не допускать существования Бога, подчеркивал Пушкин, значит быть еще абсурднее тех народов, которые полагают, что мир стоит на носороге. Как бы вслед за Пушкиным Тютчев пишет:

Он милосердный, всемогущий,

Он греющий Своим лучом

И пышный цвет на воздухе цветущий

И чистый перл на дне морском!..

("Когда на то нет Божьего согласья…")

С новой позиции обожествлению природы противопоставляются ее зависимость от Творца вселенной, который своим "Всемогущим призывом" отделяет свет от тьмы. Природа оказывается не самосущим, а сотворенным бытием. И пантеистическое слияние с природой, порождавшее в своем апогее неожиданную тоску, сменяется восприятием ее торжества в одном из "весенних" стихотворений как "Бога животворный глас". В повседневной же жизни поэт обнаруживает знаки незнакомого и волшебного края, иного мира:

Мы видим: с голубого своду

Нездешним светом веет нам,

Другую видим природу,

И без заката, без восходу

Другое солнце светит там…

("Е.А. Анненковой")

Тютчев был убежден, что история управляется Божественным Промыслом, а не является слепым саморазвитием автономных и сталкивающихся человеческих воль. В соответствии с этой логикой истинное призвание человека должно заключаться в том, чтобы идти к "таинственной мете", постичь "правду Бога" и исполнять Его волю, обрести высшее сознание "путей небесных". Отсюда первенство в историософии поэта идеи Всемирной Божественной Монархии (а не вообще Империи или секулярного государства, как утверждает подавляющее большинство исследователей). Любопытно признание Вл. Соловьева: "Идея всемирной монархии принадлежит не мне, а есть вековечное чаяние народов. Из людей мысли эта идея одушевлена в средние века между прочим Данте, а в наш век за нее стоял Тютчев, человек чрезвычайно тонкого ума и чувства".

В мысли Тютчева истинная жизнеспособность подлинной христианской державы заключается не в сугубой державности и материальной силе, а в чистоте и последовательности ее христианства. Понимание же христианства поэтом противоположно "гуманизирующим" и "адаптирующим" представлениям и предполагает собирание сокровищ на небе, а не на земле. С его точки зрения, перенесение внимания с "сокровищ на небе" на "сокровища на земле" склоняет историю на путь гибельного антропоцентризма с его разнообразными иллюзиями и злоупотреблениями. Богоотступничество, самоначалие и самочиние сами в себе несут наказание, рано или поздно, всем ходом истории и внутренней логикой событий "свершается заслуженная кара за тяжкий грех, тысячелетний грех…".

По заключению Тютчева, именно "самовластие человеческого я" изнутри подрывало само христианское начало в католицизме, который разорвал с православным преданием Вселенской Церкви и проглотил ее в "римском я", отождествившем собственные интересы с задачами самого христианства и устраивавшем "Царство Христово как царство мира сего". Он различает в католичестве собственно христианскую и папистскую стороны, наблюдая в ходе истории возобладание и господство последней над первой: "в среде католичества есть два начала, из которых, в данную минуту, одно задушило другое: христианское и папское с папством раз навсегда, основываясь на тысячелетнем и трехсотлетнем опыте, нет никакой возможности ни для сделки, ни для мира, ни даже для перемирия…".

Как видим, данный вывод есть частное проявление более общего умозаключения, что между законом Христа и человеческим своеволием не может быть никакой сделки. Результаты подобных сделок, по наблюдению Тютчева, всегда оказываются одинаковыми: порочные начала человеческой природы одерживают верх, а религия приспосабливается к политике для увеличения силы и мощи в делах мира сего, что не могло не вести к превращению церкви в политическое учреждение, в государство в государстве со всеми вытекающими последствиями. "Именно это устройство, прикрепив Церковь к земным интересам, и предопределило ее, так сказать, смертные судьбы. Воплотив божественный элемент в немощном и бренном теле, оно привило ему все болезни и похоти плоти"2. Отсюда остается только один шаг до того, что Пушкин называл "низостями папизма".

По мнению Тютчева, искажение христианского принципа в "римском устройстве", отрицание "Божественного" в Церкви во имя "слишком человеческого" в жизни и послужило связующим звеном между католицизмом и протестантизмом. Выступая против "конфискаций", "захватов", злоупотреблений и извращений христианства в католицизме, протестантизм вместе с водой выплескивал и ребенка, отказывался от обретений живого церковного опыта, исторического предания, соборного разума, большинства таинств и т.п. и опирался на еще более зыбкую почву отдельного человеческого Я (каждый становился для самого себя непогрешимым папой), произвольного разумения, ограниченного индивидуального рассудка, что как бы освящало своеволие и эгоцентризм, создавало условия для произрастания "антихристианского рационализма" и революционных принципов. В стихотворении "Я лютеран люблю богослуженье" поэт говорит о драме "высокого ученья" в протестантизме, голый и пустой храм которого как бы символизирует переход от распадающейся веры к господству атеистического сознания. Несмотря на внешнее противоборство индивидуалистического и "римского я", поэт обнаруживает у них общий корень в разных проявлениях не только отделения "Божественного" от "человеческого", но и растворения первого во втором.

"Апофеоз" современной цивилизации - отделяющаяся от Бога личность с ее вне- или антихристианскими (в их логическом завершении) принципами. Именно в длительном и ступенчатом отрицании сверхлично-божественного начала бытия (Католицизм - Протестантизм - Революция) Тютчев видел суть европейской истории Нового времени. Аналогичны выводы Достоевского: "Все несчастье Европы, все, все, без всяких исключений, произошло оттого, что с Римскою церковью потеряли Христа, а потом решили, что и без Христа "обойдутся".

Характеристики

Список файлов сочинения