3654-1 (634813), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Не один лишь Баратаев с узким кругом знакомых числился в масонах Симбирска. Это был город с давними масонскими традициями. Если по всей России ложи начали открываться в самом конце ХУШ - в начале Х1Х вв., то в Симбирске первая масонская ложа "Золотой Венец" появилась еще в 1784 году. Основатель ее –один из активнейших деятелей московского масонства, член "Дружеского ученого общества", Иван Петрович Тургенев. Великим мастером ложи являлся И.П. Тургенев, а управляющим мастером – симбирский вице-губернатор А.Ф. Голубцов. В конце ХУШ века в Симбирске был построен едва ли не единственный в России масонский храм во имя Св. Иоанна Крестителя. Этот храм был выстроен в имении В.А. Киндякова. В.А. Киндяков являлся одним из немногочисленных губернских подписчиков изданий Н.И. Новикова. Как это ни кощунственно звучит, в храме… не служились литургии, а проходили собрания симбирской масонской ложи "Златого Венца", в которой состоял в степени товарища молодой тогда еще Николай Михайлович Карамзин, будущая слава русской литературы. Основателем ложи являлся член новиковского кружка Петр Петрович Тургенев. Странный и мрачный был этот "храм". Он представлял собой каменное сооружение высотой до 16 метров, круглое в плане, с куполом и четырьмя портиками (на них изображены были масонские символы – урна с вытекающей водой, череп и кости и т. п.). Оно было увенчано деревянной фигурой покровителя ордена вольных каменщиков. И берегли же его масоны всех времен. Руины храма сохранялись до начала 20-х годов XX века.
Лишь после 14 декабря 1825 года, когда правительство стало преследовать масонские ложи в России, все масоны в Симбирске, как отметил в своих воспоминаниях Гончаров, "пошили себе мундиры; недавние атеисты являлись в торжественные дни на молебствия в собор… "Крестный" мой…, под ферулой прежнего страха, тоже вторил другим" (Т. 7, С. 247). Трегубов был своего рода противовесом религиозному влиянию матери и, судя по дальнейшей жизни писателя, противовесом мощным. Душа Гончарова не была так надежно защищена от подобных влияний, как душа Н. Мотовилова, отец которого "прозревал гибель от масонства, которым, как новинкой, последним словом Европейской образованности, начали увлекаться наиболее выдающиеся провинциальные деятели.
Смотри, матушка, береги Колю от масонов, если меня не станет! Именем моим закажи ему не ходить в их богоборное общество – погубит оно Россию!
Такие речи слыхал от отца и сам Мотовилов… Мотовилов на всю жизнь остался непримиримым врагом этого тайного и по существу глубоко-революционного общества" (С.Нилус. С. 113). Не так получилось с будущим романистом, который общался с детства со своим крестным – масоном, жившим с семьей Гончаровых в одном доме. Всю жизнь Гончаров будет пытаться соединить веру в Христа с духом цивилизации и культуры. Горячность веры, столь свойственная предкам Гончаровых, уже не затронула его своим духом. Общение с равнодушным в религиозном отношении либеральным обществом, вроде круга "Вестника Европы", только мешало возвращению писателя в материнское лоно Церкви. И надо еще удивляться, что Гончаров все же сохранил здоровый православный инстинкт своих предков и, не афишируя своих религиозных взглядов, все же в одиночку шел обратно, к той "младенческой вере", о которой в письме к А. Ф. Кони от 30 июня 1886 г. он заметил: "Я с умилением смотрю на тех сокрушенных духом и раздавленных жизнью старичков и старушек, которые, гнездясь по стенке в церквах или в своих каморках перед лампадкой, тихо и безропотно несут свое иго и видят в жизни и над жизнью высоко только крест и Евангелие, одному этому верят и на одно надеятся!
Отчего мы не такие. „Это глупые, блаженные", — говорят мудрецы-мыслители. Нет, это люди, это те, которым открыто то, что скрыто от умных и разумных, тех есть царствие Божие, и они сынами Божиими нарекутся!" (Лит. наследство. Т. 102. М., 2000. С. 499)
Во всем этом сказалась закваска, полученная в семье, да и в самом провинциальном городе. Между прочим, в Симбирске испокон века сильна была православная вера и подвизались выдающиеся в религиозном отношении личности. Общая атмосфера в городе всегда была высокого религиозного настроя. Пьесы А.Н.Островского (например, "Гроза") не передают истинной картины жизни таких поволжских городков, как Симбирск. Жили там не сплошь Кабанихи и Дикие. В дни гончаровского детства нередки были поездки симбирян к великому подвижнику русской земли преподобному Серафиму Саровскому. А тот им говорил: "Зачем это ко мне, убогому, вы трудитесь приходить, – у вас лучше меня есть, Андрей ваш Ильич…" И вправду, Андрей Ильич, ныне (в 1998 г.) прославленный Церковью как местночтимый святой, был душой старого Симбирска Х!Х века, его заступником и Ангелом-хранителем. Это был человек великих дарований, в городе его все знали и любили.
Блаженный Андрей Ильич почитался всеми симбирянами, независимо от того, к какому сословию они принадлежали, – как заступник, хранитель Симбирска. Тогда это был весьма небольшой дворянско-купеческий городок, так что жизнь Андрея Ильича проходила можно сказать, на глазах у всех горожан, – потому-то многие эпизоды его жизни сохранились в народной памяти. Деревянный Симбирск, как известно, неоднократно горел. Однако при жизни Андрея Ильича в городе ни разу не было больших опустошительных пожаров. Интересно, что после смерти святого пожары в Симбирске возобновились. Андрей Ильич еще с раннего детства взял на себя подвиг молчальничества и объяснялся жестами. Все горожане знали о том, что каждое действие Андрея Ильича имеет потаенный смысл. Если он давал кому-то деньги, то человеку этому способствовал успех в делах или повышение по службе. Если же блаженный Андрей подавал человеку щепку или горсть земли, –то это было знаком скорой кончины. Часто предупреждал он людей о смерти, готовя их к христианской кончине, и тем, что приходил к ним в дом и, вытягиваясь, подобно покойнику, ложился под образами в переднем углу.
Блаженный не только отказался от многих условностей, от обуви, одежды. Аскеза его превосходила всякое воображение. Известны случаи, когда он мог прямо из огня вытаскивать чугунные горшки. Много раз целовал Андрей Ильич кипящий самовар, и притом если обливался кипятком, то нисколько не страдал из-за этого. Горожане часто видели его стоящим босиком в сугробах по целым ночам. Часто стоял он почти нагой на перекрестке улиц и, покачиваясь с боку на бок, переминаясь с ноги на ногу, повторял: "Бо-бо-бо". Особенно часто простаивал он в снежных сугробах ночи перед алтарем Вознесенского собора, который находился на Большой Саратовской улице. Там его не раз заставал стоящим в снегу священник В. Я. Архангельский, который и был духовником блаженного. В сильные зимние морозы стоял Андрей Ильич в холодной воде озера Маришка. Умер блаженный в 1841 году. В это время Гончарову было уже 29 лет, он успел закончить Московский университет, послужить год секретарем канцелярии у симбирского губернатора А.М. Загряжского, а затем получить место, не без помощи того же Загряжского, в Министерстве финансов.
Глубоко религиозная мать Ивана Александровича, несомненно, как и все горожане, почитала святого человека. Более того, в Музее И.А.Гончарова ныне хранится портрет св. блаж. Андрея Симбирского, написанный, очевидно, при его жизни и хранившийся в доме Гончаровых. В книге, посвященной блаженному Андрею, сказано, что этот портрет "находился над письменным столом писателя-симбирянина И.А. Гончарова, упоминавшего блаженного в своих произведениях" (Града Симбирска чудная похвала и заступление. Ульяновск. 2000. С. 11). Однако горькая правда состоит в том, что Иван Александрович никогда не испытывал тяги к так называемому народному Православию, с его юродивыми, прорицателями, аскетами (гораздо понятнее и ближе ему был христианский ученый богослов блаженный Августин, с трудами которого автор "Обрыва", действительно, был знаком) – и естественным образом прошел мимо этого выдающегося, но безвестного в культурном мире подвижника. Как ни хороша идиллическая картина, но портрет блаженного Андрея никогда не висел "над письменным столом писателя-симбирянина" Гончарова. Ни в одной автобиографии, ни в воспоминаниях "На родине", – нигде не говорит романист об этой живой легенде Симбирска. Лишь один раз в письме к сестре, Анне Александровне Музалевской, от 20 сентября 1861 г. он напишет о своем племяннике Викторе Михайловиче Кирмалове: "По возвращении моем сюда, застал я его бледна, изнуренна, крайне лохмата местами, под мышцами более, в изодранном одеянии и при том без калош по грязи ходяща, так что если бы он выучился мерно произносить: би, би, бо, бо, бо, –так мог бы с большим успехом поступить в должность симбирского Андреюшки, которую тот с таким успехом исправлял в течение 30 или 40 лет" (Вестник Европы. 1908. Т. ХП. С. 423). Помнил Иван Александрович блаженного Андрея Ильича хорошо. Так хорошо, что и называет его так, как звали большинство горожан: "Андреюшка". Больше ничего о святом блаженном Андрее, симбирском чудотворце писатель никогда не скажет. И это по-своему символично. Правду сказать, не упоминает Гончаров и иных многочисленных русских святых. Хотя в его текстах можно найти упоминания о блаженном Августине. К счастью, с какого-то времени Гончаров начнет свое возвращение в лоно Матери-Церкви.
Безразличие к религии усугубилось и воспитанием и обучением в Московском коммерческом училище, где, по утверждению самого Гончарова, большинство предметов преподавалось весьма скучно и примитивно: "Об училище я тоже не упомянул ничего в биографии, потому что мне тяжело вспоминать о нем…". Вероятно, не было исключением и преподавание Закона Божьего, хотя в "Законе веры" воспитанник училища и "оказал успехи… очень хорошие" (Летопись, с. 17).
Мало что дал Гончарову в религиозном плане и Московский университет. Из его собственных воспоминаний становится ясно, что храм Божий он в эти годы посещал, и даже встретил Пушкина не где-нибудь, а в церкви Никитского монастыря! Но с гораздо большим удовольствием ходил в Малый театр, на вечера, устраиваемые в доме актрисы М.Д. Львовой-Синецкой. Увлекался игрой М.С.Щепкина, П.С.Мочалова и т.д. В общем жил, как и большинство студентов того времени. Обнаружилась и серьезная тяга к литературе. Лекции в Московском университете развивали ум, приобщали к европейской культуре. В эти годы Гончаров серьезно увлекается немецким эстетиком Винкельманом, французской литературой. Бальзак, Жюль Жанен, Эжен Сю – таков круг его чтения. "Неистового романтика" Э. Сю он даже переводит, и перевод этот, опубликованный в журнале профессора Надеждина "Телескоп", становится точкой отсчета в его литературной деятельности. Духовная жизнь Гончарова в этот период никак не проявляется. Но пытливая мысль неустанно трудится над выработкой своего идеала. И если Гоголь в это же время шел к чисто христианскому идеалу, то начинающий "западничать" Гончаров строит идеал "человека-джентльмена", хотя в творчестве это обнаружится несколько позже, уже в 1840-х годах.
Любопытно, с точки зрения формирования религиозной личности Гончарова, его пребывание в лоне семьи Майковых. Семья эта в религиозном отношении жила если не напряженной, то глубокой жизнью. Это не была жизнь духовная, в собственном ее понимании, но – культурно-религиозная, понятная и близкая Гончарову. Стоит упомянуть, что род Майковых восходит к великому подвижнику Русской Православной Церкви святому Нилу Сорскому! В практической религиозной жизни, правда, это родство ни в чем не проявлялось. Разве что в повышенном интересе одного из учеников Гончарова, будущего поэта Аполлона Майкова, к одной из центральных тем его творчества: борьбе язычества и христианства. Аполлон Майков декларировал тему христианства в течение всей своей жизни. На это стоит обратить внимание. Это дало нравственный заряд всей жизни, которая самому поэту виделась как жизнь, прошедшая под знаком Евангельской правды: "Нравственная евангельская правда одна с малолетства не была поколеблена…" (Русские писатели. 1800-1917. Биографический словарь. М., 1994. С. 453).
Весьма характерны для уяснения религиозных настроений писателя в конце жизни его записки под названием "Необыкновенная история". В них излагается сложная история отношений Гончарова с его "другом-соперником" в литературе И.С. Тургеневым. Духа злобы в "Необыкновенной истории" нет. Более того, подводя итоги своей литературной и человеческой судьбы, Гончаров ясно показывает, что он пришел к Евангельской правде. "Во всей этой жалкой истории – я читаю уроки Провидения и благословляю Его Правосудие, Премудрость и Благость!
Надо мною свершилось два Евангельских примера: я лениво и небрежно обращался со своим талантом, закапывал его, и он отнят у меня и передан другому… Потом я не простил ему первого своего долга, вспоминал о нем негодуя – и вот расплачиваюсь за свои долги. Я же теперь и после – от души прощаю и ему и всем тем, кто так настойчиво, слепо и неразумно делал мне зло и за то, что я заслуживаю зло, Бог да простит всех нас!" (Сборник Российской Публичной библиотеки. Т. 11. Материалы и исследования. Вып. 1. Пг., 1924. С. 155).
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
