2082-1 (634585), страница 4
Текст из файла (страница 4)
С изумлением встретили мы в печати это ничтожное стихотворение, которому не следовало бы и выходить на свет: такой поступок доказывает только неуважение к памяти поэта и к самой публике [БЗ: 64].
В том же 1859 году эти стихи заносит в записную книжку литератор И.Ф. Павлов: «Посмертные стихи Пушкина, написанные столом у Павлищевой (во время спиритического сеанса)». Приводимый Павловым текст слегка отличается от напечатанного в «Русском инвалиде»: четвертый стих здесь читается «На жертву вас оставил я»).
О происхождении этого стихотворения существуют две подробные версии, относящиеся к концу 1853-го — первой половине 1854 года, — «нащокинская» и «каратыгинская».
(1) Н. Берг в своих мемуарах (1880) приводит следующий рассказ Нащокина:
«У меня собиралось большое общество чуть не всякий день, в течение зимы 1853 и начала 1854 гг. Мы беседовали с духами посредством столиков и тарелок, с укрепленными на них карандашами. Вначале писалось как-то неяcно, буквами, разбросанными по всему листу без всякого порядка, то очень крупными, то мелкими. На вопрос: “кто пишет?” было обыкновенно отвечаемо: “дух такого-то” — большею частию наших умерших знакомых, известных в обществе. Довольно часто писали Пушкин и Брюллов . Однажды, на Страстной неделе Великого поста (1854 г.), мы спросили у Пушкина: “не может ли он нам явиться; мелькнуть хоть тенью?” Он отвечал: “могу; соберитесь также завтра, в четверг и я приду!” Мы повестили всех своих знакомых. Можете себе представить, что это было за сборище! Небольшая наша зала захлебнулась гостями. И в других комнатах сидели и стояли знакомые нам и полузнакомыя лица — и ждали Пушкина! Все были бледны. Ничего однако не случилось. Никто не пришел. Опротивело мне это праздное препровождение времени. Когда гости разъехались, я услышал звон колокола, призывавшего к заутрене, оделся и пошел в церковь. Улица была пуста. Только двигался мне навстречу по тротуару какой-то мужичок в нагольном полушубке, по-видимому — пьяненький, и сильно толкнул меня в плечо. Я остановился и посмотрел на него. Он также остановился и посмотрел. Что-то очень знакомое было в чертах его лица. Потом мы пошли каждый в свою сторону». Отстояв заутреню и «слезно помолившись перед плащаницей», Нащокин дал себе слово сжечь «все написанное духами и прекратить дальнейшие греховодные сбори-а». Жена поддержала его в этом решении, но попросила не отменять намеченный на завтра, в субботу, сеанс. После него пускай все пойдут к заутрене, помолятся, приглашенный священник отслужит в доме молебен, а затем можно будет сжечь все бумаги, полученные от духов. «Собрались вечером, — продолжал Нащокин, — и стали писать. Первый спрошенный дух “кто пишет?” отвечал: “Пушкин!” — Отчего же ты вчера не пришел? — спросили мы его. “Вы были очень напуганы, — сказал дух Пушкина, — но я толкнул Нащокина на тротуаре, когда он шел к заутрени, и посмотрел ему прямо в глаза: вольно же ему было меня не узнать!” В субботу на Страстной, — говорится далее, — произошло сожжение всего написанного. Нащокин уверил меня, что сделал это честно: не оставил ни единого листка. Сжег даже стихи, написанные духом Пушкина Потом служили в доме молебен» [Берг: 615—616].
В свою очередь, племянник Пушкина Л.Н. Павлищев (1834—1916), мемуарист с большим воображением, сообщал в 1888 году, что стихи были получены «осенью 1853 года, вскоре, как помнится, после битвы при Синопе» (18/30 ноября):
собрались в Москве у господ Нащокиных любители столоверчения, чающие проникнуть в тайны духовного мира, друзья покойного Александра Сергеевича. Господа эти вызвали тень его, и тень, будто бы управляя рукой молоденькой девочки, не имевшей никакого понятия о стихах, написала посредством миниатюрного столика, одну из ножек котораго заменял карандаш на бумаге, следующую штуку, на вопрос любопытных: «Скажи, Пушкин, где ты теперь?»
(2) Согласно версии известного актера и водевилиста П.А. Каратыгина (1805— 1879), в январе 1853 года на вечере у генерала Александра Андреевича Катенина (тогда командира лейб-гвардии Преображенского полка) собралось человек двадцать знакомых — военных и штатских. Среди последних были литераторы Николай Иванович Бахтин, Андрей Андреевич Жандр и сам Каратыгин. Поздно вечером разговор «перешел на тогдашнюю моду “столоверчения”». Кар-тыгин признался, что не верит в возможность участия духов в верчении столов и прочих явлениях. Решено было устроить сеанс. Один из «защитников пишущих столов» «принес заранее им припасенный игрушечный столик, с воткнутым в верхнюю доску карандашом» (то есть планшетку). Далее события развивались следующим образом:
Столик давал (под рукою экспериментатора) письменные ответы на задаваемые ему вопросы. Гордясь успехом, спирит предложил нам вызвать посредством столика дух какого-нибудь великого человека... Это уже не игрушка! Кого же вызвать с того света? Я хотел начать с Адама, да вспомнил, что наш праотец, конечно, не умел писать, да и большинство героев древности были люди неграмотные... Общий голос гостей был подан за А.С. Пушкина, и вопрос, предложенный его тени, резюмировался словами: «где пребывает его душа?»
Напоминание о великом поэте в кругу людей, лично его знавших, набросило тень грусти на наше веселое общество. Я, внутренно, досадовал на самый выбор усопшаго для ребяческаго опыта, для мистификации... Опыты подобного рода приличнее делать in anima vili, как говорят ученые; зачем призывать всуе имя безсмертнаго поэта и спрашивать, где душа его, когда она вся — в его творениях?
Между тем столик писал; писал довольно долго, и, наконец, на подложенном под него листе бумаги явились следующие стихи . Я тут же списал это стихотворение — и за сим не делаю никаких на него комментариев. Что это подделка, довольно ловкая; что тень Пушкина этих стихов не могла написать — в этом не может быть и тени сомнения... Однако же, в этих стихах, есть и мысль, и звучность; их нельзя назвать дубоватыми (хотя оне писаны и деревянным столиком), в них, пожалуй, есть даже что-то Пушкинское. Так иногда наш брат, актер, может загримироваться схоже на какое-нибудь известное лицо, и голос подделает — но изображаемою личностию сам, все же, не сделается. Список этих стихов, без сомнения, разошелся по множеству рук и, быть может, сохранился у многих моих современников [Каратыгин].
В заключительных словах этого рассказа можно усмотреть (как это и сделал П.А. Ефремов в пятом томе восьмого издания сочинений Пушкина 1882 года (с. 534) и, позднее, в статье «Мнимый Пушкин в стихах, прозе и изображениях», СПб., 1903) намек на то, что «загробные» стихи сочинил за поэта сам Петр Андреевич Каратыгин. Используя слова набоковского персонажа, высказанные по сходному поводу, «шалость, как это иной раз случается, обернулась не тем боком, и легкомысленно вызванный дух» не захотел исчезнуть [Набоков: III, 93].
2
Зачем, друзья мои, вам знать,
Что я могу теперь желать?
Покоиться на лоне смерти...
Мне не достичь небесной тверди.
Грешил я много на земле.
И ныне мучусь в страшной мгле.
Получено в 1857 году медиумом Е.П. Блаватской (1831—1891) в Нижнем Новгороде (сообщено сестрой будущей основательницы теософии Е. Желиховской в 1887 году). Пушкин явился «в меланхолическом и мрачном настроении духа и между прочим на вопросы наши, отчего он так печален? чем страдает? чего желает? отвечал следующим экспромтом» [Ребус. 1887. C. 470]. О позднейшем отношении Блаватской к спиритизму существует богатая литература.
3
Когда Булгарина Фаддея,
Узнал я вдоль и поперег —
Жалел, что раньше от злодея
Меня никто не остерег!..
Былое дело: всякой штукой,
Мне насолить пытался он —
И даже — совесть в том порукой —
Следил за мною, как шпион!..
С тех пор мы недругами стали...
Один другаго не щадит —
И перьями, больнее стали,
Уколы каждый наносит!
Да, каюсь: на него нещадно
Излил я желчь моих острот,
Чтоб доказать, для всех наглядно,
Что Иуда он, Искариот —
Что не писатель он, а явно
Литературных дел маклак —
Что, сделав шаг вперед, забавно
Назад он пятится как рак!
Что чужд он честных убеждений,
Что мерит всех на свой аршин;
Что цель одна его стремлений:
Схватить, как Греч, почетный чин.
Охотно публика читала
Мои сатиры, потому
Что и сама его признала,
За переметную суму!
И долго б наш разлад продлился —
Но рок иначе присудил:
«Фаддей близ Дерпта поселился,
А я — под пулю угодил!..»
«Желчный ответ» Пушкина на запрос участников домашнего кружка генераллейтенанта В.И. Фелькнера: «Сообщи о разладе с Булгариным». Опубликовано братом генерала, К.И. Фелькнером, в заметке «Голоса из-за гроба» со следующим пояснением: «...так как все учение о спиритизме зиждется лишь на безусловной вере его адептов, то не подлежит сомнению, что те из них, в присутствии которых были написаны медиумами-писателями ответы Крылова и Пушкина, ни на минуту не усомнились в их достоверности. Для не спиритов же вопрос представляется совершенно в ином виде, хотя назвать авторов quasi-ответов едва ли кто сможет» [Фелькнер: 298—299]. Стихотворение могло быть «получено» до 1859 года (смерть Ф.В. Булгарина). «Почетный чин» Греча, упомянутый в стихотворении, — чин тайного советника, полученный им в 1843 году.
Эта «загробная эпиграмма» — отголосок общеизвестных пушкинских и псевдо-пушкинских эпиграмм на Булгарина. Ср., например, следующие ругательные стихи из приписывавшейся Пушкину эпиграммы П.А. Вяземского «Фиглярин, вот поляк примерный...»:
Патриотический предатель,
Разстрига, самозванец сей,
Уж не поляк, уж наш писатель,
Уж русский, к сраму наших дней.
В мифологическом сознании «желчный ответ» Пушкина с того света «спровоцирован» самим Булгариным, имевшим обыкновение ссылаться на мертвых поэтов в выгодном для себя свете. Так, «подчас фамильярные» отзывы Булгарина о Пушкине после смерти поэта приводили в негодование друзей покойного [Русские писатели 1800—1917. Т. 1. С. 350—351]. В.Г. Белинский хвалил в 1846 году напечатанные в «Москвитянине» ругательные «послания» Булгарину, в которых последний был обозван «могильным червем». Ср. в этой связи еще одну эпиграмму Вяземского, приписывавшуюся Пушкину:
Ты целый свет уверить хочешь,
Что был ты с Чацким всех дружней:
Ах ты, безстыдник! Ах, злодей!
Ты и живых бранишь людей,
Да и покойников порочишь [Лернер 1908: 113—116].
...«Загробные» сочинения Пушкина получали и западные спириты. Некто Шарль Дорино, по сообщению Марка Алданова («Неизданные произведения Пушкина. (В связи с конгрессом спиритов)»), издал два рассказа Пушкина, продиктованных ему тенью последнего. Рассказы назывались «Adieu» и «L’histoire russe». Действие первого, в пересказе Алданова,
происходит в Сибири между деревней Мокоткин и городом Иркустом, в бедной крестьянской isba. Есть и «l’icone», и «le kvass», и «le chtchi, la soupe aux chox si appetissante». Есть и пейзаж: Иркуст совсем близко, так что из избы ясно виден «силуэт мечети татарских жителей». Герой пушкинского рассказа — бедный, забитый крестьянин Арсантье Владимир, жертва самодержавного режима. Царь объявил войну и назначил рекрутский набор. Арсантье должен бросить родную избу и любимую жену Машу. Сцена их расставания раздирает душу. Арсантье вскакивает в свою убогую тройку и вихрем мчится по степам в город Иркуст, к станции железной дороги. Там он долго, вместе с тысячами других несчастных, лежит, распростершись перед иконой, в вокзальной часовне затем с обычным русским смирением встает и садится в вагон, который увозит его на смерть.
Кроме рассказов, Пушкин дал Дорино еще и политическое интервью:
Он горько жаловался на бесхарактерность русского народа с его неизменным «Nitchevo», выбранил помещиков, царя и духовенство, но изругал также секту русских нигилистов и германскую социал-демократию, а в заключение высказал горячие симпатии спиритизма [Алданов: 32—37].
5) МИХАИЛ ЮРЬЕВИЧ ЛЕРМОНТОВ (ум. 1841)
Души немой небесныя стремленья
Влекут земной отрады сновиденья.
Бегут года, бегут мгновенья,
А жизнь идет своею чередой,
И новых дней иное мненье
Не остановит труд святой!
Получено от духа Лермонтова на пирушке в кавалергардском полку в 1878 году. Сообщено бароном Жераром де Сукантоном Фридриху Боденштедту, переводчику и биографу Лермонтова (не чуждому мистификаций). По словам публикатора Павла Висковатова (1842—1905),
...вышеприведенные русские стихи такого свойства, что они очень могут быть лермонтовскими [Ребус. 1883. C. 498].
6) АЛЕКСЕЙ НИКОЛАЕВИЧ АПУХТИН (ум. 1893)
ЗА ГРАНЬЮ
Измученный тревогой ожиданья,
Истерзанный ревнивою тоской,
Освободился я от жадного страданья,
И он угас, любимый образ твой.
Здесь, за чертой земного упоенья,
Уже не ты царишь в душе моей.
И чужды мне былые песнопенья
В честь красоты и гордости твоей.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
