96377 (613462), страница 2
Текст из файла (страница 2)
Впрочем, не стоит преувеличивать и перспективность «линии Пушкина». Очевидно, он и его люди чрезмерно увлеклись апелляцией к немецкому «антиамериканизму», к немецким военным традициям и к лицам и организациям, их представлявшим. Это выразилось, например, в организации встречи бывших немецких военных под патронажем бывшего фельдмаршала Паулюса и усиленных контактах с организациями типа «Общества Секта» (его руководитель О. Вегенер сам представлялся как заместитель Гитлера по СА), «Союза бывших офицеров» или «Союза лишенных родины и прав» (эта политическая партия ФРГ выражала интересы «изгнанных» и пострадавших от денацификации). Помимо того что эти люди и организации не представляли собой сколько-нибудь влиятельной политической силы в ФРГ, такое заигрывание с «националистически настроенными кругами» (так сами себя определяли эти пользовавшиеся вниманием Пушкина партнеры) было вряд ли оправданно с точки зрения долговременных национальных интересов всех государств, граничащих с Германией. Ведь в этих кругах не проявляли никакой склонности к признанию послевоенных территориальных реальностей в Европе, граница по Одеру – Нейсе была для них анафемой. Немецкий национализм, конечно, был непригодной основой для формирования здоровой, сбалансированной политики. Ориентация на него также означала бы ее идеологизацию.
Как бы то ни было, продолжала сохраняться та печальная ситуация, которая наблюдалась, как мы говорили, в самые первые годы послевоенной Германии: кроме коммунистов и СЕПГ советская сторона не видела в Германии политических сил, которые бы последовательно и твердо выступали за новые границы и против реваншизма.
Между тем в политике руководства ФРГ порой проявлялись нетрадиционные подходы, которые в принципе могли бы представлять интерес с точки зрения ускорения решения германского вопроса. В марте 1958 года в беседе с советским послом в ФРГ А.А. Смирновым канцлер предложил так называемый «австрийский вариант» для ГДР: с ее территории выводились бы советские войска, она получила бы нейтральный статус, в то время как ФРГ по-прежнему оставалась бы в НАТО и на ее территории по-прежнему оставались бы вооруженные силы западных держав. Однако вопрос о скором проведении общегерманских выборов снимался, и вообще, по крайней мере временно, признавалось параллельное существование двух германских государств.
С советской стороны реакции не последовало. В это время шла «холодная война», СССР отставал от США в ракетно-ядерной области, и потому восточногерманский плацдарм с точки зрения безопасности СССР мог быть оставлен только в обмен на соответствующие шаги со стороны противоположного блока. И что, может быть, главное – отсутствовало доверие, а ведь, по существу, от советской стороны требовались весьма серьезные акции в обмен всего лишь на западногерманские обещания временного признания ГДР.
В начале 1959 года был разработан «план Глобке» (Г. Глобке руководил личной канцелярией Аденауэра). От инициативы 1958 года он отличался в двух отношениях: предусматривались установление дипломатических отношений между ФРГ и ГДР и проведение общегерманского референдума по вопросу о воссоединении в пятилетний срок. Предложение установить дипломатические отношения, конечно, представляло собой гигантский прогресс, но он обесценивался вторым элементом плана. Что толку было в признании статус-кво, если имелось в виду, что через пять лет он кардинально изменится? План был к тому же крайне противоречив: установление дипломатических отношений предполагало взаимное признание друг друга в качестве суверенных и независимых государств, однако почему в таком случае в них должно было проводиться общее голосование? А что было делать, если, положим, правительство ГДР, вначале согласившись на него, затем отказалось бы? Разрывать дипломатические отношения? Но это означало бы создание международного кризиса и опасную дестабилизацию ситуации. План так и остался чисто канцелярской разработкой, не был доведен не только до общественности, но и до непосредственного адресата хотя бы таким же неформальным образом, как план 1958 года. (Трудно сказать, что было тому причиной: то ли испуг от собственной смелости в дезавуировании принципа непризнания ГДР, то ли осознание противоречивости плана).
6 июня 1962 г. Аденауэр передал А.А. Смирнову еще одно, также неформальное предложение – о «гражданском мире». Период, когда стороны воздерживались бы от постановки вопроса о воссоединении, продлевался до 10 лет, но уже не упоминалось ни о признании ГДР, ни о нейтральном статусе ее территории. Зато от СССР требовалось обеспечить там «улучшение гуманитарной ситуации», другими словами, попросту «убрать Ульбрихта», как это расшифровывали комментаторы.
На этот раз советская сторона предала гласности предложение ФРГ, разумеется, отозвавшись о нем вполне негативно (октябрь 1963 г.). Нить «тайной дипломатии» между Бонном и Москвой была оборвана. Интересно в данном случае то обстоятельство, что советская сторона решила это сделать только в ответ на уже более жесткий и явно неприемлемый вариант. Не говорит ли это о том, что до 1963 года советское руководство все-таки ждало какого-то более мягкого, компромиссного предложения со стороны ФРГ и готово было его серьезно рассмотреть? Если так, то тогда тезис об упущенных возможностях приобретает особую убедительность.
1.3 Позиция Аденауэра по вопросу объединения Германии
Почему же дело не пошло дальше планов и зондажей? Аденауэру приходилось учитывать настроения общественности и линию оппозиции в ФРГ. Опрос, проведенный в сентябре 1956 года, показал, что 63% респондентов ожидали, что раскол продлится еще не более двух лет, а 65% считали, что правительство должно непрерывно требовать ускорения процесса его преодоления. Социал-демократы продолжали утверждать, что они держат в руках «ключи» к немедленному воссоединению – стоит им только прийти к власти и заявить о выходе из НАТО. (23 мая 1957 г. появился «Германский план СДПГ по достижению воссоединения и безопасности», согласно которому четыре державы должны были договориться об исключении обоих германских государств из соответствующих военных союзов). В этих условиях выступить с чем-то вроде декларации о безоговорочном признании границ по Одеру – Нейсе и по Эльбе – Верре и попытаться объяснить, что таков единственно возможный путь к воссоединению, хотя и далеко не быстрый, было бы для Аденауэра попросту политическим самоубийством. Можно, конечно, сказать, что он сам своей предшествующей политикой и пропагандой завел себя в такую западню, и это будет верно. Но это ничего не меняет в той характеристике сложившейся ситуации, которую очень точно определил И. Фошепот: «Советы, западные державы и Аденауэр – все были едины в том, что не следует делать ничего, что меняло бы существующее положение. Различие заключалось в том, что Советы это уже говорили вслух, а Аденауэр и западные державы именно ради сохранения статус-кво должны были публично подвергать его сомнению».
Но даже и в этой обстановке оставалось пространство для маневра. К сожалению, следует констатировать, что, в отличие от аденауэровских планов и зондажей, его реальные политические акции лишь сужали, если совсем не ликвидировали это пространство.
Наиболее известной и роковой акцией было провозглашение 22 сентября 1955 г. «доктрины Хальштейна», согласно которой установление какой-либо страной дипломатических отношений с «режимом зоны» отныне рассматривалось как враждебный акт по отношению к ФРГ. Позднее, на совещании послов ФРГ за рубежом в декабре 1955 года, было конкретизировано, что с любым государством, которое признает ГДР, будут разорваны дипломатические отношения. Это было сделано в отношении Югославии (1957 г.), Кубы (1963 г.) и Занзибара (1964 г.). Последний случай особенно охотно упоминается как доказательство «успеха» доктрины: вскоре Занзибар объединился с Танганьикой, и новое государство, Танзания, отступило – оно отказалось от признания ГДР.
Для решения германского вопроса, однако, гораздо большее значение имели отношения не с африканскими странами, а с восточными соседями Германии, но здесь «доктрина Хальштейна» оказалась явно контрпродуктивной даже в краткосрочном плане. Все эти государства уже давно имели дипломатические отношения с ГДР, а потому как бы не существовали для ФРГ. В результате были упущены, пожалуй, наиболее существенные возможности достижения прорыва в германском урегулировании. По свидетельству известного публициста ФРГ Г.-Я. Штеле, который в 1957–1962 годах был корреспондентом «Франкфуртер альгемайне» в Польше и совмещал свои официальные функции с функциями неофициального посредника между Бонном и Варшавой, вначале польская сторона была готова установить дипломатические отношения с ФРГ, даже не требуя признания границы по Одеру – Нейсе, но западногерманская сторона реагировала в том духе, что такой акт «еще не актуален», «еще не созрел» и т.д. Даже когда польский министр иностранных дел А. Рапацкий в одном из своих выступлений фактически принял один из основных постулатов официального Бонна – о том, что воссоединение Германии является «условием полной нормализации отношений в Европе», – это не нашло никакого отклика со стороны правительства Аденауэра. Общий вывод Г.-Я. Штеле: негибкая позиция бундесканцлера и министра иностранных дел Брентано буквально вынудила польских лидеров вновь взять «московский курс», от которого они в принципе хотели отойти. Возможно, данный автор чрезмерно преувеличивает степень такого желания (и возможностей) поляков, равно как и степень их разногласий с советским руководством, но ясно, что догматизм Бонна не мог не стимулировать консерватизма другой стороны. Не менее значительную (и в принципе идентичную) роль играло упорное нежелание Аденауэра отказаться от требования восстановления Германии «в границах 1937 года», в результате чего против него в конце концов был вынужден выступить даже глава польского духовенства кардинал Вышинский, долгое время воздерживавшийся от полемики с «единоверцем».
1.4 «Атомная проблема» между Москвой и Бонном
Сильнее всего «работала» на усиление недоверия и напряженности и тем самым на полный паралич в германском вопросе военная политика правительства Аденауэра. На первый взгляд она должна была вызывать недовольство скорее Запада, а никак не Востока. Бундесвер развивался, но далеко отставал от натовского «графика» и от первоначальных обещаний, которые западногерманские участники переговоров давали во время обсуждения проекта ЕОС и Парижских соглашений. Тогда расчетная численность бундесвера определялась в 500 тыс. человек, однако новый министр обороны ФРГ Ф.-Й. Штраус в одностороннем порядке снизил эту цифру до 325 тыс., а срок действительной службы – с 18 до 12 месяцев. Налицо была своеобразная «забастовка» Бонна. Опять речь шла о формулировании условий «бартера»: если НАТО хочет иметь столько немецких солдат, сколько было предусмотрено, то пусть она даст им… атомное оружие.
Очень сомнительно, чтобы кто-нибудь из серьезных политиков или даже военных в ФРГ всерьез думал о том, чтобы использовать это оружие в войне против СССР или как средство шантажа с целью вернуть «восточные земли» (сам Аденауэр, правда, не публично, признавался, что такие цели нереальны). Скорее действительным мотивом был тот, что обладание атомным оружием сломает систему «двойного сдерживания», а выдвижение соответствующего требования перед союзниками окончательно сломает оппозицию. Дело в том, что социал-демократы, протестуя против оснащения бундесвера таким оружием, в то же время не протестовали против размещения американских ядерных средств на территории ФРГ. Они то ли не желали портить отношения с США, то ли полагали, что их принципиальная оппозиция НАТО делает этот частный протест излишним. Как бы то ни было, опять оказывалось, что в практическом плане правительство проявляло себя как сторона, более озабоченная «равноправием», чем витавшие в облаках оппозиционеры. В таком контексте «атомная проблема» больше относилась к внутринатовской и внутриполитической (для ФРГ) сферам, чем к области отношений Восток – Запад.
Но советским руководителям эта проблема могла представляться и не в столь безобидном свете. Вспомним: еще при Сталине СССР отдавал предпочтение немецкой национальной армии перед интегрированной «европейской армией» не только из-за романтических воспоминаний о рапалльском сотрудничестве с рейхсвером, но и по более земной причине. В атомный век германская армия без атомного оружия не была реальной угрозой для СССР, так же как и НАТО не была угрозой для него без немецкого компонента. Только их соединение создавало такую угрозу. Парижские соглашения, согласно которым ФРГ лишалась доступа к ядерному, химическому и бактериологическому оружию, с точки зрения интересов советской безопасности были более приемлемыми, чем схема ЕОС. Однако теперь требование Бонна практически означало возвращение именно к этой старой схеме: ФРГ получала бы доступ к «ядерной кнопке», правда, не как суверенное государство, а как член натовской структуры, но особой разницы, во всяком случае, с точки зрения тогдашних лидеров СССР, не было.
Первое заявление Аденауэра о том, что бундесвер «не может отказаться от атомного оружия», последовало 3 апреля 1957 г., и с тех пор «атомная проблема» стала главной в нотной переписке между Москвой и Бонном (в течение апреля – июня 1957 г. советской стороной были направлены одна за другой три ноты по этому вопросу, он фигурировал в качестве основного и в ряде других документов двусторонних отношений того времени). К сожалению, содержание советских нот и заявлений носило несколько односторонний характер «разоблачений» и «предупреждений». Позитивное предложение о взаимном отказе обоих германских государств от атомного оружия, выдвинутое ГДР 30 апреля 1957 г. и поддержанное СССР, не оказало должного влияния на общественное мнение в ФРГ. Предложение, в общем, соответствовало точке зрения оппозиции (СДПГ), но давало лишние аргументы пропаганде против нее как «союзницы СЕПГ». Аргументы советских нот насчет того, что атомное вооружение бундесвера еще больше ухудшит перспективы воссоединения, тоже не очень действовали. Во-первых, ухудшать уже было некуда; во-вторых, западные немцы хорошо помнили: Москва грозила всяческими карами, если ФРГ войдет в НАТО, а вошла – и ничего не случилось, наоборот, пригласили Аденауэра для переговоров. Так, может, если ФРГ войдет в «атомный клуб», Москва окажется еще сговорчивее?
Издержки советской контрпропаганды против атомного вооружения ФРГ, равно как слабость и непоследовательность оппозиции ему внутри ФРГ, сыграли, видимо, свою роль в том феноменальном успехе правительственных партий на выборах 15 сентября 1957 г., когда аденауэровский блок ХДС/ХСС установил до сих пор не превзойденный рекорд в политической жизни ФРГ, получив абсолютное большинство голосов и мандатов (50,2%, 270 мест из 497; отрыв от СДПГ составил по голосам 18,4%, по мандатам – 101; если добавить еще 2,8% голосов и 17 мандатов выступавшей солидарно с правительственным блоком еще более правой Немецкой партии, то разрыв окажется еще значительнее).
Этот урок был в какой-то мере учтен, и вскоре была предложена более гибкая и реалистичная линия реагирования на ядерный фактор в германском вопросе. 2 октября на сессии Генеральной Ассамблеи ООН министр иностранных дел Польши А. Рапацкий изложил план создания «безатомной зоны» в Центральной Европе (на территории ФРГ, ГДР, Польши и Чехословакии). Принятие этого плана обеспечило бы ФРГ равенство с союзниками по НАТО на основе «нулевого варианта»: ни бундесвер, ни войска союзников на западногерманской территории не обладали бы ядерным оружием; система «двойного сдерживания» ослаблялась бы, но зато и СССР мог отныне размещать ядерное оружие только в пределах своих границ.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
