69091 (611652), страница 3
Текст из файла (страница 3)
Глядит – а на весах у ней
Вот эта книжка небольшая
Томов премногих тяжелей.
Небольшая книга Тютчева своеобразно свидетельствует об удивительной степени свободы в творчестве поэта: поэзия – это не профессия, работа, не терпящая пауз – иначе голодная смерть! - а само перевоплощенное бытие личности, отразившее все штрихи ее судьбы. Слово рождается только в свой срок, когда не может не родиться.
Так, как у Тютчева, могло сложиться только творчество поэта в дворянский век русской культуры. Вот она, естественная, приобретенная достоинством поколений, родовая свобода – свобода творчества… И с каким достоинством поэт несет это наследие свободы. Нет здесь, говоря пушкинской строкой, часов забав иль праздной скуки, нет изнеженных звуков безумства, неги и страстей. Только чистая, свободная духовность…
Тютчев явился во второй, весьма сумрачной половине века, словно носитель истинно пушкинского гения – гения света и свободы, да еще столь вызревшего и столь независимого ни от общественного мнения, ни от гнета литературной среды…
Кажется удивительным почти незамеченное современниками присутствие рядом с Пушкиным, еще в 1830-е годы совершенных шедевров Тютчева: "Весенняя гроза", "Летний вечер", "Душа хотела б быть звездой", "Как океан объемлет шар земной", "Последний катаклизм", "Цицерон", "Silentium!", "Безумие", "Песок сыпучий по колени"… - и почти невозможно остановить недлинный, но такой впечатляющий для каждого знатока русской поэзии список… "Томов премногих тяжелей"…
И эти стихи, печатавшиеся еще в пушкинском журнале "Современник", так полновесно зазвучали после некрасовской публикации – и уже не забывались никогда. Такое созревание поэтического кристалла первой величины на периферии литературного движения тоже явилось свидетельством зрелости, полноты русской классики как состоявшегося эстетического явления высочайшего уровня.
На примере Тютчева как-то особенно заметно несоответствие поэтической ценности - слову критика о ней: всякое толкование не покрывает всю полноту образной стихии. Лучшее свидетельство гения – очевидная ценность его удивительных строк. Только читать Тютчева – и не нужны никакие комментарии… Как читал великий Лев Толстой стихотворение "Тени сизые смесились" (написано в середине 1830-х годов): "Вот я счастлив, что нашел истинное произведение искусства. Я не могу читать без слез. Я его запомнил. Я вам сейчас скажу его"… Так и должно чувствовать и передавать истинную поэзию.
Да, самая кристальная, чистая одухотворенность русского слова сказалась в каждой строке Тютчева.
И Тютчев прожил большую, долгую жизнь, так тонко и прочно сплетенную с судьбами России. Это дипломат и философ, придворный камергер и литературный цензор, имеющий высокий чин тайного советника. Это автор глубоких историко-политических исследований о судьбах России и Восточной Европы, насыщенных необычайными и родственными его поэзии откровениями. Даже и личная, семейная история Тютчева – это словно поэтический образ, равный Онегину или Печорину…
Александр Николаевич Островский (1823-1886)
Островский – гений русского театра, только он среди русских классиков целиком посвятил себя драматургии и организации театрального дела, начав в 40-е годы с обличительных комедий ("Свои люди – сочтемся", "Бедная невеста", "Картина семейного счастья") и пройдя большой, сорокалетний творческий путь.
Колорит пьес Островского совершенно неповторим: герои, ситуации, композиция и сюжет, самый язык – все сразу передает уникальный стиль. Чаще всего материал произведений взят из купеческой среды – своеобразного сословия, в котором, с одной стороны, выделяется необычайная энергия и яркость, заметность в русской жизни, здесь, можно сказать, нет привычного героя русской литературы – маленького человека; с другой же стороны, купечество со своей резкой консервативностью в культуре, в быте, оказалось и носителем многих уходящих жизненных устоев.
И Островский, чувствуя именно здесь, средоточие судеб русского народа, от комедий уходит к драмам, рисующим глубоко трагические картины. Это можно связать с тем, как, высмеивая прежде старые нравы в купеческой среде и одновременно все глубже изучая жизнь своих героев (в том числе и работая в мирском и коммерческом судах), Островский видел и достоинство так называемой жизни по "Домострою" (великая книга - свод правил христианской жизни, составленный при Иване Грозном), и, главное, зыбкость новых оснований русской жизни.
Сколько резкой и яркой, авторитетной критики вызвал один из любимых героев Островского – патриархальный и весь просветленный Любим Торцов из комедии "Бедность не порок"! Что говорить о пьесе "Комик 17-го столетия", где восклицают о "Домострое": "Вот книга-то! Вся жизнь как на ладони".
Распад христианского уклада в быту рисует драматург в знаменитой "Грозе" (1859), выведя тяжкое столкновение стариков-самодуров, превратно и неглубоко воспринимающих и православие, и вековые домашние традиции, с молодым поколением, где есть и попросту безвольные, опустошенные люди вроде Бориса Дикого или Тихона Кабанова, а есть и такие глубокие, сильные натуры, как Катерина, во всем противоречащая традиционной добродетели и страдающая от неспособности найти прочный жизненный путь. Потеря Христа, ложные толкования веры, - удел современного человека, что рисует Островский как великую трагедию, ведущую к гибели (грех самоубийства).
И, конечно, подобное содержание гораздо шире нравов купеческой среды: Островский не бытописатель, а художник в русской классической традиции, обращенный к духовно-нравственной стороне жизни. Пьесы Островского исполнены и глубокого религиозного смысла, в целом его творчество незримо обращает читателя и зрителя к Христу, хотя сам драматургический род не близок к проповеди, а, наоборот, препятствует выражению активной авторской позиции.
В драматургии может быть убедительна именно сама жизнь, создаваемая на сцене по образу реальности, и пьесы Островского, столь активно принятые публикой и критикой, безусловно несут громадный запас жизненной и художественной правды. Островский смело ввел в свои сюжеты жизнь, во многом грубую, упрямо прямолинейную, где конфликты обнажены и часто лишены всякого изящества: это заговорила сама реальность, а не только автор, создающий условный мир сцены…
Идейное содержание пьес Островского не исчерпывается жизнью в 19-м столетии. Время дало живой колорит, а духовная значимость их вполне сродни вечной проблематике в русской классике, отразившей сложнейшее переплетение судеб на основе становления христианских ценностей, в вечной борьбе добра и зла.
И если кажется беспросветным трагический уход Катерины, то в одной из последних своих пьес – "Бесприданнице" (1879), Островский показал немыслимую тоску по потерянным идеалам жизни и – трагически звучащую надежду: Лариса Огудалова не может повторить самоубийство Катерины, и уходит из жизни со словами христианской любви ко всем грешным людям.
Так выстраивается внутренний сюжет творчества Островского: от потери Христа к новому обретению – в страданиях на грани смерти…
Островский сосредоточился исключительно на почвенных русских героях, темах и мотивах. Он показал Россию как самобытный и даже обособленный от Европы мир, живущий своей неповторимой жизнью. Островский создал и особенную поэтику в драматургии – с неторопливым движением сюжета и неожиданными, крайними обострениями, с обнаженными мотивами поступков, с пусть и грубоватыми, но энергичными и искренними проявлениями личности в слове, в поступке… Русский театр наиболее полно связан с именем и традицией Островского.
Иван Александрович Гончаров (1812-1891)
По своему значению в развитии русской классики Гончаров ближе всего к Тургеневу, только талант его более умеренный, направленный в одно, пусть и очень глубокое и своеобразное русло. Гончаров вошел в большую литературу в середине сороковых годов - с романом "Обыкновенная история" (1847). Творческий опыт до этого зрелого произведения у Гончарова был совсем невелик. Неспешность и сдержанность вообще характерны для гончаровского стиля – и стиля творчества, и стиля жизни.
Впору Гончарову было неторопливое долголетие, мудрое проникновение в жизнь его современников, со сдержанным консерватизмом и спокойствием. Писатель прошел и долгий служебный путь – главным образом по ведомству цензуры, дослужившись до генеральского чина. Был редактором официозной газеты "Северная почта", преподавал словесность в царской семье, - словом, во всем чувствуется отсутствие революционности и никакой симпатии к деятелям базаровского склада, которые так были интересны и привлекательны для Тургенева.
Сюжет первого его романа и состоит в постепенном преодолении юношеской романтики и легкомыслия главным героем – Александром Адуевым. В конце романа это трезвый и преуспевающий деятель эпохи коммерции и всесильной бюрократии. Герои революционного склада несимпатичны и едва понятны писателю, и в романе "Обрыв" он создаст образ Марка Волохова как очевидный выпад против нигилистов. Гончарову жаль уходящей романтики, но это его кредо: молодости свойственна наивная вера в идеалы, но жизнь всегда берет свое, и побеждает трезвый расчет, взвешенность и – уверенность в своей жизненной позиции. Мораль эта, возможно, и не претендует на философское обобщение, но в художнике не менее важно умение живописать словом, тонко передавать детали жизни, верные наблюдения – и здесь мало кто сравнится с Гончаровым.
Повторим, сама сдержанность и зрелость гончаровской манеры уже свидетельство вместе с тем и созревания и расцвета русской классики, когда пора ярких исканий уже пройдена и литература переживает состояние величественного покоя – на уверенно пройденной высоте.
Центральным произведением в творчестве Гончарова стал роман "Обломов" (1859). Это сильное и глубокое обобщение судьбы целого сословия – дворянства, которое в основном и дало русской литературе ее ведущих деятелей. Среди классиков только Гончаров и Чехов не были по происхождению дворянами – Гончаров же заслужил потомственное дворянство по службе (хотя передать этот титул было некому: писатель прожил весьма одинокую жизнь).
Значение "Обломова" гораздо шире того явления, которое с легкой руки героя романа Штольца, а в основном после яркой статьи талантливого критика Н.А.Добролюбова, получило определение обломовщины. Илья Ильич Обломов должен бы стать не только символом лени, безразличия к жизни, упадка и отмирания, а прежде всего – трагического разлада между высокими духовными способностями, оправдывающими собственно все привилегии дворянина, и – их невостребованностью в современности. Всякий перелом эпохи рождает своих обломовых, как и своих чацких.
Последнее замечание навеяно одной из нескольких критических статей Гончарова – статьей о "Горе от ума": "Мильон терзаний" (1872). Это едва ли не лучшее толкование грибоедовского шедевра, насыщенное мудростью и тонкостью оценок. Свидетельство тонкого вкуса и взвешенности оценок российского цензора.
Глубокая одухотворенность отличает лучшие творения Гончарова – нельзя и "Обломова" оценивать только социологически, не замечая, например, подлинной трагедии веры в этом герое… Знаток искусства, писатель оставил и чрезвычайно мудрые размышления о религиозных основах в русской живописи – картинах Н.Ге "Христос в пустыне" и А.Иванова "Явление Христа народу".
Весь долгий творческий путь Гончарова – свидетельство духовной зрелости литературы золотого века.
Федор Михайлович Достоевский (1821-1881)
Достоевский лишь двенадцатью годами младше Гоголя, а вступил на литературное поприще в середине сороковых. Первая и чрезвычайно успешная публикация повести "Бедные люди" (1845) сразу ввела его в круг авторитетных литераторов – еще при жизни Гоголя, еще во времена работы над вторым томом "Мертвых душ"… Но Достоевский принадлежит уже более позднему этапу в русской классике и вполне точно заметил: "Все мы вышли из гоголевской "Шинели""…
Гоголя обычно называли основателем так называемой натуральной школы, хотя это скорее версия Белинского, чем действительная традиция. Достоевский же явно перешагивает сравнительно недолгий век натуралистов с их физиологическими очерками и стремлением к детальным описаниям главным образом негативных сторон жизни: он определенно принадлежит к позднему реализму. Что же он принял от Гоголя?
Самое очевидное – обращение к теме маленького человека. Его ранние герои живут в бедности и чаще всего совершенно смиряются с униженным положением. Здесь нет не только стремления к значительным поступкам, но и хотя бы внутренней претензии на большую жизненную роль. Макар Девушкин из "Бедных людей" даже недоволен гоголевской повестью "Шинель" именно из-за того, что там недостает смирения: ничтожный Акакий Акакиевич после смерти обращается в могучий и мстительный призрак, наводящий страх на значительных лиц…
Но, думается, гоголевская традиция продолжена Достоевским более глубоко. Он развивает и религиозно-нравственную сторону Гоголя, причем придает этому иное эстетическое значение. Гоголь сам устремлялся к проповеди, почти не создав героев-идеологов и проповедников (только попытки этого мы видим во втором томе "Мертвых душ"), самая же очевидная черта в главных романах Достоевского - это именно герои идейные, духовные борцы и страдальцы.
Христианство, ставшее главной темой Гоголя, всегда питает творчество Достоевского – как трудно достижимый, вызывающий страшное напряжение духа, но безусловный идеал.
Романы Достоевского не всегда художественно совершенны, но их идейное напряжение словно не позволяет видеть ничего, кроме мучительных поисков веры, всегда на грани человеческих сил, на грани смерти, страшного преступления, крушения судеб, болезненных припадков. Эта стихия может увлечь читателя до состояния какого-то душевного исступления – поэтому так мало бесстрастности и просто самостоятельности у критиков, пишущих о Достоевском.
![](https://s.studizba.com/z.php?f=/templates/si/i/noavatar.png&w=100&h=100&t=1"){kind=avatar}
